Литфaк Валерий Прокошин, Oбнинcк, Рoccия ПОВАРА УМИРАЮТ ПОСЛЕДНИМИ (между компромиссом и компроматом)      Если говорить грубо, компромисс – это прокладка, прослойка. А мягко выражаясь, - буфер, посредник.    По большому счету, компромисс – это всё. Он на каждом шагу, за каждым углом. В общем, куда не плюнь, обязательно попадешь не в молоко, а в яблочко. Не исключено, что и в – райское.    На самом деле, всё началось еще в раю. Бог тому свидетель. Достаточно вспомнить хрестоматийное: запретный плод сладок. Ну, как не надкусить его, как не съесть, как не насытиться…    Вообще-то писать о компромиссе натощак вредно для здоровья. Голодный сытому – змей-искуситель.    Так вот, после изгнания из рая человеческая жизнь смешана с едой, как с грязью. Еда стала регулярным компромиссом между физиологией и духовностью. Она передается из одной посуды в другую. Из века в век, как сквозь кухонное окошко. Кухарка правит страной, а мир стоит на трех толстяках. С каждым новым веком еда становится всё изощреннее и изощреннее. Взгляд теряет резкость и становится масляным при виде самых изысканных деликатесов. К побежденным возвращается китайский кайф в виде ритуальной обезьяны – этим страшным компромиссом между зверем и человеком. Съешь мозг обезьянки из ее же черепа и вспомни, кто ты.    Так рождается компромат на дело рук самого Создателя.    Да, у компромисса и компромата одинаковые корни и ствол. Но кроны разные. И шумят они на земном сквозняке каждый о своем. Можно подслушать, но лучше не вслушиваться. Затянет, словно в омут, не всплывешь.     Компромисс – это глубинное течение, а компромат – не тонет. Кто сказал? Все говорят. А некоторые еще и пишут. О еде. Целые книги. Короче, кушать подано, господа.    Если на минуту оторваться от тарелки и перевести сытый взгляд на полку с книгами, взор туманится так же, как и от блюд с деликатесами.    Скользить по корешкам, как по вершкам.    Например, Пушкин – это сплошной литературный компромисс («Нет, весь я не умру… Я памятник себе… Ко мне не зарастет народная тропа…»), в отличие от Достоевского, у которого компромат на компромате и им же еще и погоняет. И не потому, что один - поэт, а другой - прозаик. Просто цели разные, а приемы и способы – это уже побочный продукт.     Но Пушкин – это давно и не характерно. Самый характерный – Набоков. У него даже биография – нескончаемый компромисс с самим собой и с читателями. Со странами – покинутой и обретенной – в конце концов. И Бродский такой же, туда же. Понасоблазняли своими ядовитыми взглядами на век вперед. Нынче, в кого не ткни пальцем, обязательно эти двое выскочат из-за левого плеча. Да еще Мандельштам, как черт из табакерки, дразнит выставленным средним пальцем.    Да что нам эта русская тройка, с Борисом Рыжим вообще вышло нелепо. Искал компромат в литературе, а нашел компромисс в жизни. То есть, в точности повторил судьбу сказочного Колобка:    «Ты лепил меня на склоне лет,/ Собирая крохи по сусекам,/ На краю земли, где жизни нет/ Даже горнякам и дровосекам./ Отпусти на волю, старина,/ С поля брани./ Что мне эта дикая страна?/ Что я – крайний…    Я замешан на твоей крови,/ Из муки из дедовых запасов,/ Но не ради муки, а – любви,/ Между двух нерукотворных Спасов./ Отпусти, я всё, что мог урвал,/ Ради Евы./ Что мне этот гибельный Урал?/ Что я – левый…    Оглянись: повсюду только пыль,/ Пыль веков да царственные яти./ Я ушел от всех, кого любил,/ Только ты не разжимал объятий./ Отпусти меня из добрых рук,/ Боже, иже!/ Что мне этот Екатеринбург?/ Что я – рыжий…»    Солженицын, тот и вовсе перещеголял Достоевского по всем мыслимым и немыслимым параметрам. Мало ему компромата на родной стороне, он еще и компромисса поискал на чужбине. Но не им, блин, единым жив человек. Поэтому и вернулся, и опять за старое.    Искусство никого ничему не учит, кто бы спорил. Это всего лишь очередная попытка найти компромисс между забвением и вечностью. Чем больше соблазнишь читающих тебя, тем дольше века длится день. Так, кажется. Постойте хотя бы пять минут «над пропастью во ржи» – и вам уже никогда не захочется покоиться с миром на дне этой бездонной пропасти. Умирать не страшно, страшно умереть. Слоган, однако.    Однако у каждого свой стол. Как столб, к которому пригвождают. Как крест, который нести и нести. И кто виноват, что один садится – за письменный, а другой – за обеденный. К тому же, у каждого свой стул. Но некоторые не брезгуют усесться и между двух. Как говорится: и хек съесть, и на хрeн сесть. Скороговорка, однако.    Впрочем, пора опять, перекрестившись, перекусить. Типа – с Богом.    Еду от пищи можно отличить только на вкус. Постное, значит не еда. Пища дается либо по болезни, либо по вере. Рецепты пищи передаются, как правило, из уст в уста, из рук в руки. Пост сдан – пост принят.    От диеты до поста всего один шаг. Шаг вперед, два назад. Подсевшие на диету якобы становятся ближе к небу. Ощущение полета, как в отрочестве – во сне. В смысле, когда падаешь с койки на пол. И просыпаешься, с новой силой сопереживая и земное притяжение, и свой вес. Долететь до облаков не значит – дорасти.    Вот уже и поститься стало модно. Килограммы и грехи сбрасываются, как ненужный балласт. Пусти попоститься. Но диета не бывает долгой, а пост – вечным. От поста до поста – весенние версты разгула и разврата. Причем, с гаком. В конечном итоге, у еды и пищи один и тот же тракт, благодаря которому они попадают в одно и тоже место. В желудок. Но насыщение от них разное, результат поглощения тоже.    Еда, в отличие от пищи, превращается в компромат. И пусть повара умирают последними. Но мощи святых хранятся дольше. Вот вам и компромисс.   От низкого к высокому – путь долгий и трудный. Звон колоколов – медовый на вкус, но огненный на цвет. Компромисс покаяния – на все времена и на любой случай. Поэтому он и самый тяжкий, но и самый чистый. Очистительный. Чтобы согрешить и упасть, не надо прилагать никаких усилий.    А тут еще эти заигрывания со временем: то на час назад, то на час вперед. Пытаются найти компромисс между тьмой и светом. Но если «Черный квадрат» Малевича вывернуть, как наволочку, наизнанку, то он станет белым. Белоснежным. Глядишь, гусиным пухом осыплется, белым стихом останется в памяти.       Говорят, от компромиссов не умирают. Если, конечно, не брать исключительный случай с Иисусом Христом – этим всемирным компромиссом между Богом и человеком. Но физическая смерть ничто по сравнению с виртуальным возрождением. Умирают от компроматов. От жизни уйти легко, от смерти – бесполезно.    Мы всю свою короткую жизнь ищем компромисс между желудком и душой – и страдаем. А когда человек умирает, то его прирученную душу ломает между земным и небесным. Между раем и адом. Но компромиссы уже закончились. Остались одни компроматы.

Оставьте свою запись