Как-то мой друг, великий эквилибрист и не менее великий рассказчик Юрий Константинович Половнёв сказал:
— Карандаш придумал двести восемьдесят шесть реприз, представляешь?
Я представил и не поверил. Даже 286 рассказов при богатейшей фантазии придумать и написать очень трудно.
Реприза — не рассказ и не сценка, хотя иногда её так и называют. Реприза — это кусочек жизни. Выдуманной жизни выдуманного героя. Но показанная живым человеком. И чем талантливей этот человек, тем более достоверны те, часто совершенно нелепые ситуации, в которые он попадает. Ведь один из главных законов клоунады — заставить зрителя поверить в абсурд происходящего, принять его таким, каким принимает его клоун.
У Карандаша таких реприз-визитных карточек было множество. И просто юмористические зарисовки, и пародии, и едкие сатирические, и антивоенные…
Но главное — все они были смешные. И ещё. Все они — зарисовки именно Карандаша. Не искусственные подставки, а кусочки жизни маленького человечка Карандаша.
В цирке мало говорят. Даже клоуны. Язык цирка — трюк. Чем ярче, эффектней, тем выразительней. Там, где трюк перерастает в образ, становится мыслью, начинается искусство. До того — труд. Тяжкий, каждодневный труд над трюком.
Став профессионалом почти во всех жанрах, Карандаш одним из первых в цирке вышел за пределы пауз, включил свои репризы в самостоятельные номера. Он был действительно весь вечер на манеже! Канатоходец, воздушный гимнаст, акробат, иллюзионист, джигит — в любой номер он вписывался легко, без натяжек. И сложные трюки, которые выполнял неуклюжий Карандаш, казались лёгкими и очень простыми… Из тех, кто, как Карандаш, участвовал практически во всех номерах программы, могу вспомнить только троих: Берман, Родин, Николаев.
И Макс Линдер, и Гарольд Ллойд, и великий Чаплин, и бесчисленные супермены на лошадях, на автомобилях, на самолётах — падающие, прыгающие, летающие — не первооткрыватели, а лишь богатые наследники шпильманов, шутов, скоморохов и цирковых ковёрных.
Да-да, ковёрных, а не клоунов. Это не совсем одно и то же. Клоун выходил с одним номером или даже аттракционом. Он был нарядно одет, красив и импозантен. Ковёрный заполнял паузы между номерами. Ничтожное, забитое, туповатое существо, «рыжий», козёл отпущения, он нёс околесицу, обсыпался опилками, лил слёзы в три ручья и громко хохотал, до ушей растягивая свой ярко размалёванный рот.
Румянцев поначалу так и называл себя в афише — «Рыжий Вася», вроде бы подчёркивал: я такой же ковёрный, как и все. Но «дураком» быть не смог. Впрочем, смешным тоже. Получалась странная штука: в нём хватало культуры, чтобы не валяться в опилках, но не хватало её, чтобы разобраться в причинах смешного. Хотя уже тогда, может быть, неосознанно понимал: смех ради смеха не стоит ничего. Зритель запоминает то, во что верит.
«Актёр должен не от наглядного пособия идти, а познавать глубину жизни», — сказал он как-то в одну из наших встреч.
Мысль эта на первый взгляд может показаться не больно оригинальной. Ведь даже в цирковой самодеятельности вы нынче вряд ли увидите лишённые всякого здравого смысла клоунские потасовки, визгливые крики и стрельбу из хлопушек. Клоуны «поумнели». И доказывать это, в очередной раз перечисляя фамилии клоунов-философов, клоунов-интеллигентов, клоунов-лириков, нет никакого смысла.
Другое дело, что, сформулировав свою мысль относительно недавно, Михаил Николаевич практически использовал её много раньше, когда впервые назвался Карандашом. Другие пришли позже. Да, они тоже ошибались, тоже искали и набивали шишки. Но им было легче. Маленький смешной человечек оказался титаном. Не тропинку он проложил — широкую и укатанную дорогу к вершинам комического.
Он не был ни на кого похож: свой взгляд на вещи, своя концепция. Главное в ней: Карандаш — не глупый кривляка. В манеж он выходил не для того, чтобы посмеялись над ним. Вместе — пожалуйста.
Я вспоминаю его репризы… Роюсь в цирковой литературе, читаю о тех, которых никогда не видел, и… странное дело, начинаю верить совершенно фантастической цифре — 286…
Вот он накачивает велосипедным насосом осла…
Вот — летит из-под купола в сетку и от страха седеет…
Вот — стреляет из пушки огурцом…
Вот — внимательно слушает истошный лай собаки и самым серьёзным образом сообщает: «Речь министра пропаганды Геббельса окончена» …
Вот — ломает статую и сам становится на её месте…
Вот…
— Придумали ещё, учеников мне набрать, — сердясь на кого-то, говорит он.
Говорит своим характерным — ни с кем не спутаешь — тонким и чуть в нос голосом, непомерно растягивая гласные:
— А я им говорю, у меня каждый вечер три тысячи учеников. Берите билет, смотрите и учитесь.
Это была моя последняя встреча с Мастером. В 1982 году я специально приехал в Гомель, где он был на гастролях…
Март на исходе, а погода вдруг резко испортилась. И небо серым стало. И холодом осенним потянуло.
— Не продует вас? — беспокоюсь. — И дверь, и форточка открыты.
Он суетливо, по-стариковски, приподнимается и тут же садится, небрежно машет рукой:
— Ничего. А я ведь, знаете, до пяти лет ходить не мог. Да. Как эта болезнь-то называется? Вот-вот, рахит. У нас в Питере квартира в полуподвальном помещении была. Вода, сырость. Да. А сейчас хорошая квартира, в Москве. Но я свои восемьдесят лет всё равно в Ленинграде отмечал. Да, уже восемьдесят. А я сюда на гастроли взял и приехал, в Гомель. Сказал, никакой рекламы. Меня зритель помнит, потому что я в манеже живой. Потому и помнит. Я ведь тоже у актёров учился. Вот был такой Владимир Гардин. Барина играл. У него был такой жест: палец приподнял — поехали, значит, ямщик. Вот так нужно играть. Не играть — жить. А в цирке труднее. В цирке и спиной нужно уметь разговаривать. Всем корпусом… Бывает, в зале смеха мало, а зритель выходит из цирка, вспоминает и смеётся. Так-то, маленький хлопок, но доносит до дома, на годы. А бывает, смеха много, а на деле, как спичка — пшик! — и сгорела дотла, ничего не осталось.
Вот он привычно накладывает грим, внимательно смотрит на себя в зеркало, натягивает парик, шляпу. Маленький человечек Карандаш… Лишь руки крупные, жилистые. Натруженные руки артиста цирка…
Сейчас, вот сейчас объявят его выход… Сердце сжимается и наполняется предчувствием невозможного, невероятного… А ещё радостью. И грустью. Совсем немножко. Чуть-чуть…
Глава из книги Александра Росина «Волшебный круг манежа». Публикуем с сокращениями.