Ежемесячный Журнал                             Monday 19th November 2018

Jan 1, 2014 0 Comments

Рожденные в январе

В гостях у Параджанова

Сергей Параджанов
9 января 1924 – 21 июля 1990

 

Сергей ПараджановА потом было еще одно утро и мы поехали в музей Параджанова. Я уже упоминала, что когда мы только собирались в Армению, один хороший человек написал мне исчерпывающе лаконично:
«Музей Параджанова. Обязательно»
Мы взяли такси и сказали водителю:
– Музей Параджанова. Обязательно. Вы знаете, как проехать в музей Параджанова?
Водитель обернулся к нам всем корпусом, всхлопнул ладонями и, помахивая перед нами пальцами, собранными в горстку, возмущаясь лицом – яркими глазами, густыми бровями, вскрикнул обижено:
– Я ни знаю музэй Параджяанов? Я? Ни знаю?! Щас висажу вас тут всех совсээм! А сам поеду впирёоод! Я не знаю музей Параджанов, они гаварят, я ни знаю… Пааехали, пакажу вам, как я ни знаю Параджяанов… – постепенно затихая ворчал таксист.
Мы ехали и молчали. Боялись нового взрыва его возмущения. Он вдруг обернулся к нам, но не было на лице ни следа возмущения и обиды, а только скорбь и уныние:
– А вот в этам доооми жил наш Фрунзик, – тихо, призывая к вниманию, покачивая указательным пальцем, сказал наш водитель. Он даже не спросил: «Знаете Фрунзик?» Он даже мысли не допустил, что мы не знаем, кто такой Фрунзик.
Мы закивали, потому что поняли, что в «этам доооми» жил одинокий и печальный, обаятельный и необыкновенный, великий артист Фрунзик Мкртчан.
Помню, как в одном интервью, он сказал о грузинах примерно следующее:
– Я не люблю слово «дружба», я люблю слово «брат». Мы – братья. Мы – чокнутые братья.
И такой он был на том видео безрадостный. И на лице его уже была печать его скорого ухода. Боже мой, как я страстно хотела в тот момент быть грузином. Чтобы называться чокнутым братом Фрунзика Мкртчана. Не только потому, что он гениальный артист, а чтобы он не был так одинок и несчастен.
Мы посмотрели сначала на окно квартиры, где жил Фрунзик Мкртчан, потом прищурились и смотрели далеко-далеко, куда указала своей балетной длинной рукой Наринэ – и вдруг увидели вершину древней как мир горы Арарат. Я смотрела на эту великую древнюю гору и почему-то думала не о вечном, не о великом, а о своих детях. В детстве они оба грассировали, смешно напевая следом за учителем-логопедом: «На горрррэ Аррррарат вырррос сладкий, сочный виногррррад» Хотя… Почему не о вечном? Почему не о великом? Мои дети еще совсем юны, они, уверена, продлят нашу фамилию в вечности, и кто-то из них, моих пра-пра-правнуков тоже приедет сюда в Армению и увидит эту великую гору.
А затем мы вошли в музей Параджанова.

***
музей ПараджановаПризнаюсь, я ужасно боялась, что мне не понравится, что я не пойму Сергея Параджанова. И буду обижаться и злиться сама на себя и придумывать, как мне дальше жить и что изучать, чтобы понимать его, признанное всем миром, искусство.
А ничего подобного! Ничего подобного.
Я бы там осталась жить, в этом музее, так мне все было близко, понятно, так все трогало душу, как будто в прошлой жизни или когда, я все это видела, я там была и просто вернулась опять.
Директор музея Завен Саркисян, увидев наши радостные ошалевшие от предвкушения лица, денег с нас не взял и экскурсию по дому возглавил сам. Верней, это была не экскурсия. У меня было абсолютное ощущение, что мы – гости Параджанова и принимает нас просто его друг, Завен Саркисян. Тем более, что говорил он так, как будто все великое и удивительное, жестокое и несправедливое свершилось с Сергеем Параджановым только вчера.
Его дом – это древний сундук с чудесами. Это волшебное зеркало, где ты видишь отражение всей жизни гениального, неудобного, странного, временами невыносимого, робкого, нелепого и одновременно многими обожаемого человека, его жизни прошедшей и жизни нынешней. Потому что в доме этом гостит его беспокойная душа и присутствие ее чувствуется по неожиданным, столь любимым Сергеем Параджановым представлениям, которые он для вас устраивает.  Этот дом и вправду зеркало, да. Ты бродишь по комнатам, проходя сквозь арки, вглядываешься в объемные коллажи, где сочетается несочетаемое, но одно без другого безжизненное, а вместе – живое. Ты разглядываешь один коллаж за другим, и вдруг – ой! – видишь себя, сначала не понимая, что это ты, обнаруживаешь  себя в окружении неслучайных магических предметов, видишь себя, как на картине в раме зеркала, среди расположенных на его поверхности несочетаемых предметов и понимаешь, что твой расфокусированный удивленный взгляд, слезы твои и плавающая растроганная улыбка органично вписываются и становятся частью коллажа, где ты стоишь в самом центре и ловишь в отражении недоверчивый взгляд самого Параджанова, в упор глядящего на тебя с висящего на противоположной стороне зала портрета. Коллаж, где ты растеряно проводишь ладонью по лбу, как будто заводишь механизм в старинной шкатулке с Парижского блошиного рынка. И рядом с тобой чуть наклонившийся вперед манекен в холщовой сорочке и старой шляпе вот-вот поднимет голову, разминая уставшую шею, а шляпа с легким шорохом упадет, и выражение лица Параджанова над твоей макушкой сменится от печального и сурового к веселому и ласковому. А еще за твоей спиной  в том же зеркале отражается стеклянная дверь и почему-то синяя, ярко синяя нескончаемо длинная галерея с инопланетными бровастыми большеглазыми лицами и нежными беззащитными осликами на эскизах мастера. И много воздуха вокруг, много прохладного свежего воздуха. И вместе с этим всем магическим вокруг тебя ты становишься частью этого колдовского дома, где несочетаемое сочетается.
Тяжело вообще рассказывать о том, о чем рассказать невозможно. Ну как действительно пересказать то, что я увидела, а главное почувствовала в доме Параджанова? Ну и что, – говорит кто-то, – я что ли так не сумею, – говорит кто-то уверенно, и берет деревянный короб, клеит туда яркую жар-птицу из журнала, лакирует это все, вставляет в короб разные вещи, поломанные игрушки, старый кофейник, сухие цветы, то да сё, и получается красиво оформленный мусорный ящик. Потому что, конечно, так как Параджанов никто не сумеет, потому что кроме красивых, а порой и некрасивых вещей, в его коллажах еще есть мысль, смысл, талант, душа, страсть, память, смех, слезы и магия. И загадка. Нет, невозможно рассказать об этом никак, невозможно. Выходишь оттуда, волшебный сундук со скрипом и лязгом захлопывается, и ты немеешь как заговоренная. Зашла в обычную, казалось бы, дверь обычного дома, а вышла оттуда по лестнице уже из другого мира частью спектакля великого режиссера, уставшая и  совсем другая, выходишь героем его нового представления, спускаешься во внутренний двор дома, а там громадное дерево, щедрые ветки тяжелы от спелых оранжевых теплых абрикосов. Они светятся золотом как фонарики. И мне, жадной до абрикосов – как же я люблю абрикосы – не хочется вообще ни одного, совсем. Мне хочется сидеть, молчать и чтобы никто не спрашивал ни о чем. И все.
Если коротко – а подробно не получится, ну не получится, это надо отдельную книгу писать – если коротко, то этот волшебный дом – подарок. Армения подарила своему сыну великому волшебнику, мистификатору, чародею, дом  его детства, такой же, в каком он родился и жил в Грузии. С той же лестницей во двор, с таким же большим обеденным столом, с таким же буфетом, где для украшения стоит фарфоровая рыба-кувшин с выстроенными рядком маленькими рыбками-стаканчиками. Я как увидела эту рыбу с рыбками, ахнула, потому что у моей бабушки, светлейшей бабушки моей Сани, в доме стоял такой же буфет, и там, на крахмальной овальной салфетке стояла на русалочьем хвосте такая же рыба-кувшин и маленькие ее дети, рыбешки-стаканчики. И память моя до сих пор хранит прикосновение к внутренним изгибам маленькой рыбки, когда я всовывала туда свой мизинец, и гладкий прохладный объем пробки с круглым золоченым шаром, с шершавым звуком закрывающей большую рыбу-кувшин.
Завен джан не случайно повел нас к этому буфету, он достал оттуда графин, в котором отсвечивал шоколадно-янтарным светом старый коньяк. Он даже не лился, а тянулся как молодой мед. И аромат разлился по комнате сразу, как только Завен открыл плотную стеклянную пробку графина. И я тут же опьянела от сильного терпкого насыщенного запаха и даже не представляла, что со мной будет, если я выпью хоть глоток. Мне казалось, что этот бокал, который мне вручили, содержит столько силы, столько энергии, что если я пригублю, то невзирая на запреты турецких властей, смогу взобраться, вскарабкаться на Арарат, красиво сияющий своей снежной вершиной вдали на горизонте, и найду там в конце концов Ноев Ковчег.
К слову, на заводах по производству армянского коньяка сведущие люди, специалисты рассказывают, что когда коньяк настаивается в дубовых бочках на протяжении пяти-десяти и больше лет, то какая-то доля драгоценной влаги испаряется. Эти сколько-то там, по-моему пять процентов, производители называют долей ангелов. Доля ангелов! Так и представляю, какие над Арменией порхают ангелы – надышавшиеся коньяку, радостные, беззаботные, навеселе, задиристые и дружелюбные: любое загаданное желание могут исполнить от щедрости своей. Хмельные ангелы с нелепыми кривоватыми трубами, ангелы в холщовых расписанных вручную сорочечках с личиками целлулоидных старинных кукол и мягкими розовыми пятками, ангелы с густыми черными бровями и внушительными носами, так похожие на героев Сергея Параджанова.

Глава из документальной повести Марианны Гончаровой «Планета Armenia»
http://www.medved-magazine.ru/articles/Planeta_Armenia_Chast_2.2754.html

Jan 1, 2014 0 Comments

Leave a Reply

Your email address will not be published.

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

 
Highslide for Wordpress Plugin