Глава седьмая
Андрей Николаев (1938 — 2023)
Со стороны картина эта выглядела едва ли не пасторалью, точно прощальный привет бродячим актерам Пабло Пикассо, добрым клоунам Александра Куприна, брезентовым фургонам из книг Вильгельма Буша и Эдуарда Басса. Все: и маленькая, узкая, печально освещенная тусклой лампочкой комнатка рядом с выходом на манеж, и раскиданный по углам, точно ненужный хлам, реквизит, и синие ящики с гнутыми металлическими краями, и груды афиш, и тряпье тут и там наваленное, развешанное… и сам клоун, немолодой уже человек с грустными глазами (oн сидит на ободранной табуретке, латает свое трико…) – да-да, все это, точно, оттуда, из далекого детства цирка. Вот если бы только не календарь нa стене, на котором крупно – «январь 1987 г.», да не громадный, на три тысячи мест Свердловский цирк, можно было бы принять условия игры в «балаганчик».
«Свердловск – предпоследний город. Отработаю потом Уфу и ухожу из цирка», – сказал мне по телефону клоун. И я поехал прощаться.
Я играю мальчика Андрюшу: тельняшка, беретик… А на лице уже осень. То же, что с Поповым: Иванушка-дурак не может быть старым, поэтому он прикрывается гримом. Я же делаю наоборот — откровенно надеваю маску при зрителях. Они видят, что клоун умнее персонажа, которого играет.
Я убеждён: клоун не должен искусственно выдумывать репризу — нужно идти от себя. Клоун — состояние души. Михаил Светлов говорил: поэт — это состояние души. Так и клоун.
Я не из цирковой семьи. Папа был дипломатом, мама — завучем Литинститута. Меня воспитывал Светлов; у нас жил Рихтер, играл Софроницкий, бывал Поляков, Райкин, Менакер. Всё это где-то отложилось.
Врачи говорили, что у меня порок сердца, запретили нагрузки. Я достал справку и поступил в цирковое училище, занимался с утра до вечера, а позже, сломав позвоночник, через пять месяцев делал сальто-мортале. Упрямство меня выручало.
На выпускных выяснилось, что в Союзгосцирк нужен комик, владеющий жанрами. Кроме меня, таких не оказалось. Я участвовал в номерах жонглёров, акробатов, эквилибристов — как настоящий коверный. Мне поставили «пятёрку», а те, кто не верил в меня, оказались профнепригодны.
Так же и с театральными артистами: многие, приходя в цирк, играть не могли — другая пластика, другой зал, игра на круг. Никулин единственный, кто был органичен и в цирке, и на экране.
Почему я полюбил профессию клоуна? Потому что она включает массу других профессий. Клоун ни от кого не зависит. Клоун должен объять необъятное.
У меня были учителя: Карандаш, Попов — он привил трудолюбие, Середа — артистическое нахальство. Конкурсы, гастроли — всё пришло потом. Но родные долго относились к цирку настороженно: «в какую среду ты попадёшь?»
— Вам будет трудно без цирка?
— Конечно, трудно. Но я не могу иначе. Я отвечаю за коллектив, а сейчас не могу ничего сделать. Я уже уходил в 76-м и за год создал спектакль в двух отделениях. В цирке же на один номер уходит полтора года. Жизнь идёт… На что?
Николаев бросил мне на колени своё латаное трико шута. Сколько раз я видел его в нём… Неужели на этот раз в последний?
Но что значит «последний»?
Актёры приходят и уходят, меняют роли, эстрады, манежи, сцены. А маска клоуна, тот самый облик, каким мы его запомнили, остаётся — пока живы мы и наши воспоминания.
Отрывок из книги Александра Росина «Клоун без грима».
Публикуем с сокращениями.