Первые годы в Америке мы жили в Массачусетсе. Как всякие новички, жили бедно, но достаточно активно: искали работу, пытались заговорить по-английски, знакомились с другими поселенцами. Тем более что между вождением минивэна в гостинице «Шератон» и освоением таксистского мастерства на улицах Бостона я все-таки пытался оставаться в профессии и писал по ночам об увиденном и встреченном в разные русские газеты и журналы Бостона, Нью-Йорка и Лос-Анджелеса.
Среди множества новых знакомых появился у меня бывший житель солнечного города Николаева, веселый человек по имени Олежка. Верить на слово баламуту-Олежке не стоило, но слушать его залихватский южный говорок, богато усыпанный русско-украинскими фразеологизмами, было занятно. Особенно часто вплетал он в свою речь словосочетание «вырванные годы». Мне раньше не доводилось слышать ничего более эмоционально яркого. Я прямо-таки зрительно представлял, как вырывают, точно волосы из бороды, последние оставшиеся годы из жизни Олежки все эти вредители: дети, жена, теща с тестем и даже родная мама.
Когда мы перебрались в Майами, я открыл здесь журнал, а потом газету и небольшое издательство, мы встали на ноги и могли себе позволить каждый год в марте к дню рождения моей тещи летать в Минск.
В марте погода в Беларуси и во всей Европе гиблая. Назад в Майами мы часто прорывались с боем: через снегопады, закрытые аэропорты и дикие в них очереди везде – даже в сортир. Прямо по Пушкину: «Ну, барин, беда, буран!»
И уже в Майами, «разделавшись круто с таможней» и вдохнув настоянный на солнце, травах и гибискусах парной воздух, вспомнил я Олежкину присказку. А вспомнив, стал прикидывать так и эдак антоним к слову «вырванный», потому что, как ни крути, но мрак, слякоть и «беда, буран!» уже двадцать шесть флоридских лет отсутствуют в нашей жизни.
И если северные надбавки давали к зарплате вахтовиков дополнительные рубли, то флоридская надбавка дарит нам дополнительные солнечные месяцы: за каждый прожитый год в Майами – бонус в 5–6 месяцев. Такая вот история с географией.
Александр Росин