Ежемесячный Журнал                             Wednesday 26th September 2018

Aug 1, 2013 0 Comments

Новое имя

Два рассказа

Галина Дробот

 
Мотылек

Марина

Картошка, по обыкновению, была прескверной, но, кроме нее, Чурсин ничего готовить не умел. Витька из вежливости съел пару вилок, отставил и, собравшись с духом, признался:
– Меня мать прислала.
– Мойва и та прожорливей! – точно не расслышав, проворчал хозяин.
Подвинув к себе племянникову тарелку, он нарочито долго жевал. Съев картошку, с шумом запил ее молоком. Вытер усы. Поднялся.
– Она же все равно не отстанет. А?
Не ответив, Чурсин убрал со стола. Выжал тряпку. Тщательно прошел каждый угол облупившейся клеенки. Открыл воду. Долго гремел тарелками. Стакан едва не разлетелся – чудом удержал. И несколько минут кряду полировал вилки. Каждый зубчик. Потом вдруг размахнулся и со всей силы хватил ими по столу:
– И что вам неймется?!
Витька испуганно отпрянул и, не отрываясь, смотрел на дядьку, пока тот ни сел. Молчали. Загудел холодильник, дрогнул, умер. Часы различимы стали. За окном, где-то у больницы, перебранка собачья. Сосед уронил что-то – стул, похоже. Чурсин потянулся за сигаретами. Прикурил. Раскашлялся. Затушил. Радио включил. Выключил. Не выдержал Витька:
– Эт мать все! Я ей: мол, сам разберется. Она – голосить. Ну ты ж знаешь…
Чурсин кивнул.
– А я ей скажуууу! – виновато протянул Витька. – Марина… тоже мне проблему нашла!

***
Марина появилась не сразу. Сначала было море, которое с рождения Чурсина ему прочил дед. Мать же стояла намертво: кроме как о ремесленном, и слышать ни о чем не желала. А дед качал головой, мол, от судьбы никто не уходил. И тайком сдал документы внука в мореходку.
Свобода и чудаковатая заграничная жизнь пьянили голову. Возвращаясь домой, Чурсин успокаивал мать и соглашался на все. Но стоило ему взойти на борт, благоразумие разбивалось об уплывающую пристань.
Однако в двадцать семь невесту привел. Ладную. Городскую. Свадьбу играли осенью. Шумно, долго, от души – по-станичному. Отгуляв, затеяли стройку. На взгорье. Недалеко от лимана. Но только стены поставили – Чурсин сбежал в море. Так безголовым дом и продали…
Нового брака (и двух последующих) тоже хватило ненадолго. Мать плакала и умоляла осесть. Чурсин всякий раз обещал. Затем обещал сестре. Пока его не списали на берег. И сразу рыжие усы подернулись сединой, плечи опали, потускнели глаза. Тогда и появилась Марина.
Первый раз она пришла во сне. Понятная, верная, как море. А утром растаяла… Будто размагниченный компас, Чурсин вертелся из стороны в сторону, нигде не находя покоя. Рано засыпал в надежде увидеть ее – тщетно. Слег. Температура под сорок. Худой, мрачный. И ни слова. Только что в бреду. Лекарства не помогали. Врачи безнадежно разводили руками.
А сестра не сдавалась. Как только жар спадал, насилу поднимала Чурсина, закутывала, как Витьку, в шарфы и тащила к морю. Бросала на стульчик и, укрыв войлочным одеялом, бежала на работу. Он послушно смотрел вдаль. Виделось ему, как плывет в хрупкой лодке по знакомому с детства морю. А впереди, там, – земля и (точно знал) Марина. Но никак не успевал причалить: возвращалась сестра, поднимала, волокла домой, умывала, кормила. И снова вместо попутного ветра – форточный сквозняк, взамен бескрайнего моря – пятьдесят квадратов в казенной двухэтажке.
Но в тот день Чурсин сидел на берегу дольше обычного. И оттого все отчетливее становился заветный берег. А на нем, у самой кромочки, – Марина. Легче утреннего тумана. Он видел ее глаза, плечи, вымокшие туфли. Звал. Она отвечала. Что – не разобрать. И не важно: главное, руку протяни – и вот. Наконец, лодка врезалась в песок и, прошив его, замерла. Чурсин торопил, ведь там, на взгорке, – сестра. Марина решительно толкнула лодку, запрыгнула и села рядом. Холодный ветер бил по щекам. Волны шелестели: «Только бы успеть, только бы…» Но вот и пристань! Чурсин поднялся со стульчика, сделал шаг. Упал. С трудом встал. А за спиной голос сестры, отрывистый, тяжелый, радостный:
– Говорила ж я!
Не веря в удачу, она подобрала одеяло, взгромоздила на плечо стул. Обхватила брата. Опершись на нее, Чурсин ступил увереннее и свободной рукой ткнул в воздух:
– Марина.
Сестра поначалу удивленно разглядывала пустоту, несколько раз с тревогой переспрашивала, на что слышала все то же: «Марина». А у порога махнула рукой:
– Да хоть перина! Не молчи только!

***
Минут десять Витька тарахтел о больнице, талончик в которую сестра выписала, получалось, уже с неделю как:
– Доктор – эт те не бабка. С Мариной в два счета справится!
И уверенно ткнул пальцем куда-то за спину Чурсина. Тот повернулся и увидел поблескивающую на солнце входную дверь. Десяток минут, несколько шагов – и за ней останутся все проблемы. Не будет больше ни сестриной тревоги, ни виноватости племянника. Не будет Марины. Ни-ког-да. И замер.
– Дядьк, ты чего?
– А? Брюки вот… Мятые.
– Давай я.
– Поезжай лучше. А то у этих докторов очереди, как за колбасой…
– Докторской! – хихикнул Витька.
Чурсин сердито махнул рукой:
– Иди же наконец!
И вытолкал за дверь. Витька в нерешительности потоптался на площадке, но все-таки ушел. Чурсин замкнул дверь. Спохватившись, отпер, снял тапочки и выставил за порог. Трижды повернул ключ, спрятал в карман. Сел. Вспомнив, подошел к окну. Выглянул – никого. Задвинул шторы. Сел напротив часов. Они, казалось, не двигались. Десять минут. Еще столько же. Тридцать. Зазвонил телефон. Надрывно. Долго. Смолк. Витьке добежать – минут пятнадцать. И снова на часы. Пять. Десять. Дверь подъездная ухнула. Шаги по лестнице – быстрые, нервные. Стук, чем дальше – громче. Вот и сестра. Не отдышавшись, заголосила. На крик сосед вышел. Потянуло куревом. Вспомнили про запасной ключ, Витька уже собирался бежать домой – сосед удержал:
– Тапки стоят – нету, значит.
– И шторы! – вспомнила сестра.
Первым сорвался Витька. Через минуту стихло.
И синеватым туманом из-под кресла вытекли сумерки. Ширясь, проглотили коврик, босые ноги, края занавесок на межкомнатной поперечине. Выросли. Перемахнули отвисшую резинку и – вниз. Медленно, половицу за половицей, затопили коридор. Ботинки. Карманы пальто, купленного еще на морские. Кепку. Исчез выключатель. Глазок. И наконец-то дверь.
– Марин, – тихонько позвал Чурсин. – Как насчет ужина?
– Брюки вот доутюжу… – раздалось из тумана.
– Да шут с ними! – ответил, надевая передник. – Картошечки поджарю. Будешь?

 
 
 

Мотылек

Я не помню, за что меня сжигали в этот раз. Где? И кого «меня»? Лица зевак и палачей тоже стерлись. И сколько их было? Наверное, не больше обычного.
Отчетливо помню лишь свежие, чуть ли не с листвой, ветки. Чадить будет страшно! И нестерпимую боль от цепей, которая заполняет собой все. А потом дают огонь.
Остается десять минут.
Сено, зажатое под бревнами, легко вздыхает. И я чувствую, как сюда, наверх, опять тянет жарким солнцем и цветами. Детством…

…Стоял не то июль, не то август. За домом – луг. Бабка, снаряжая меня корзиной с едой и хлыстом, отправляла сюда присматривать за теленком. Но тот никуда не убегал, поэтому я падал в ромашки и часами разглядывал небо, время от времени тревожно вслушиваясь в грудное мычание. Ветер шелестел, и лицо щекотали травинки. Но вдруг мотылек – крошечный, меньше ногтя – сел на цветок, крылышки сложил. Я, прицелившись, хлопнул ладонью. Мимо.
– Ах так! – загорелся я и, вскочив, побежал вдогонку.
Дыхание мое сбилось, во рту пересохло, но я не мог остановиться. И как только мотылек сел на очередной цветок, сложил пальцы «домиком», замер, и, выждав немного, бросился вниз. А он все равно сбежал. Наконец, я снял рубашку, развернул ее парашютом и рухнул как подкошенный. Но мотылек, едва махая крыльями, опять улизнул…

Сено трещит, пламя переметается на ветки и стихает.
– Да! – обманываюсь я и на этот раз.
Увидев огонь, поджимаю пальцы ног и так вдавливаю себя в столб, что он моим хребтом делается, сутью моей. Но жар набирает силу. Едкий серый дым – проклятые ветки! – выпаривает спасительные слезы, глаза. И чем больше я с ним сражаюсь, тем глубже он втекает в меня, разрывая легкие.
Пять минут.
Сквозь сетку дыма почти не видящими глазами я в последний раз взглядываю на своих заигравшихся палачей. И, как всегда, вместо них вижу летний луг и ромашки. Дедов сарай…

…Так высоко, что пришлось карабкаться по ветхим ящикам, висел сачок. Он то и дело цеплялся за гвозди и снасти. Но я рванул посильнее – и сачок поддался. Крепко сжав его рукоятку и широко расставив ноги, я пошел к заветному месту, где бросил проклятого мотылька. А вот и он: правое крылышко почти серое, а второе и вовсе надломлено. Прицелился и – хлоп – попался! Под сеткой мотылек еще пару раз пробовал взлететь, однако с трудом смог перебраться даже на соседнюю травинку. Вскоре пленник совсем затих, из голубого чуда превратившись в жалкое подобие опавшего лепестка. А уже через десять минут я утратил к нему всякий интерес. И до вечера свистел хлыстом, гоняя теленка, забавно грозившего мне безрогим курчавым лбом. Лишь ночью, в постели, я вспомнил о сачке и крошечном мотыльке под ним. Утром же я снова и снова обошел луг, всматриваясь в густую траву, но сколько ни старался, найти не смог. И на третий день, и неделю спустя…

Огонь уже совсем рядом. Одежду взметает, волосы. Горячо. Нестерпимо! Кожа натягивается так, что вот-вот треснет.
– Дождя, небо! Дождя!
А затем – вой. Он по обыкновению возникает где-то внутри. Ширится, ударяет в виски, в темя и замещает собой чувства, мысли, меня самого. И, слава небу, боль! И я знаю, что до конца, кроме этого воя, уже ничего не будет.
Минута.
Но в этот раз почти на самом краю вой растворяется. И все, что я чувствую, – мне отчаянно жаль. Не себя, не очередной жизни. Жаль мотылька, который под дедовым сачком в тысячный раз вместе со мной горит в этом проклятом огне. И впервые за все мое средневековье я хочу много большего, чем просто дождя, потому из последних сил делаю десять заветных шагов на северо-восток…

…Мотылек по-прежнему здесь. Боясь опоздать, я отшвыриваю сачок и обожженными пальцами осторожно, за крылышки, беру измученного пленника.
– Тадах-тадах-тадах! – громче набата стучит его напуганное сердце.
Поднимаю над головой прикованные к столбу руки и разжимаю ладони:
– Лети!
Мотылек не двигается.
– Ну же! – ору в отчаянии.
И все-таки он взмахивает едва уцелевшими крыльями, а с ним и я отталкиваюсь от схваченных огнем бревен, от земли. И медленно, некрасиво, качаясь из стороны в сторону, лечу над клубами черного дыма. Над всеми своими кострами, едва различимый в их обжигающем мареве.

Свободный.

В качестве иллюстрации использована работа Сальвадора Дали.

Галина Дробот
Москва

Tags: ,

Aug 1, 2013 0 Comments

Leave a Reply

Your email address will not be published.

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

 
Highslide for Wordpress Plugin