Ежемесячный Журнал                             Monday 24th September 2018

Sep 1, 2014 0 Comments

Рожденные в сентябре

Девять писем Тамаре Уржумовой

Сергей Довлатов
3 сентября 1941 – 24 августа 1990

 

Сергей ДовлатовСначала я думал, что больше всего на свете Сережу Довлатова влечет к барышням. И был прав. Затем мне померещилось, что не меньшую слабость он питает к выпивке. И тоже не был далек от истины. Позже я уверился, что настоящая его страсть — писательство. И это мнение кто оспорит?
Сейчас я вижу нечто иное и всеобъемлющее: Сергей Довлатов был гением артистизма, насмерть вживающимся в череду облюбованных его “ангелом-искусителем” ролей. Единственно лицедейство спасало его от приступов черной меланхолии, было его жизненным эликсиром.
Довлатов оказался едва ли не тем самым “человеком-артистом”, о котором пророчил Александр Блок как о “человеке будущего”. Жаль, что будущее подкачало и никакие родимые стихии к вершинам духа человечество в одной отдельно взятой стране не вознесли. Но именно как “артист” Довлатов находится со своими читателями в ненарушимом по чувству избирательного сродства контакте, в диалогических, предполагающих демократическую близость отношениях. К ним он стремился и в эпистолярных, и в застольных, и в художественных монологах. Чужого внимания он не столько жаждал, сколько им дорожил, старался его всемерно оправдать.
Все, что Сергей Довлатов написал, можно назвать одной грустной повестью о мимолетных прелестях жизни. Постепенно открывающееся читателям его эпистолярное наследие представит нам, в конце концов, неординарное жизнеописание человека, поставившего в жизни на веселье, на радость бытия — по одной обезоруживающей причине: жизнь грустна. Вся она состоит из вереницы артистически спровоцированных сюжетов, покорна бессознательным волеизъявлениям, спонтанным взрывам…
Один из таких сугубо довлатовских сюжетов открылся только что: у Тамары Уржумовой, актрисы Ленинградского ТЮЗа, уезжавшей летом 1963 года на гастроли в Новосибирск (сейчас Тамара Анатольевна из театра ушла и преимущественно снимается в кино), сохранилась пачка писем Довлатова, относящихся к тому времени. Она перечитала их, взгрустнула, представив, какими мы уже не будем, и передала девять солдатских конвертов (Сергею в ту пору еще не было двадцати двух, и он служил в охране лагерей под Ленинградом) в редакцию “Звезды”.
Вместо научного к ним комментария, не совсем уместного в подобной журнальной публикации, укажем лишь, что в письмах, как и в прозе, Сергей Довлатов правдивый вымысел ставит выше правды факта. Например, в 1963 году он отлично знал, что родился в Уфе, а не в Новосибирске, и, наверное, знал, что писатель Евгений Замятин не был расстрелян, сравнительно благополучно уехав в эмиграцию… Невинное желание поразить воображение конфидентки эффектными подробностями вряд ли свидетельствует об авторской лживости: Уфа, как и Новосибирск, для ленинградца — далекое восточное направление, а Замятин — “враг” советской культуры, эмиграция которого была равна “ликвидации”.
Из знакомых, упоминающихся в этих письмах, достаточно представить одного — Валерия Алексеевича Грубина (он же “тетя Хлоя”), ближайшего друга Сергея с университетских времен. Увы, как и Довлатова, среди нас его больше нет.
Подобно Кафке, о котором мы неожиданно часто разговаривали с Сережей в дни нашей последней и единственной нью-йоркской встречи в ноябре 1989 года, Довлатов распорядился все его неопубликованные и не отредактированные заново в Америке тексты сжечь. Мы знаем, что душеприказчик Кафки Макс Брод, к нашему счастью, волю своего покойного друга не выполнил. Я не считаю, что нужно перепечатывать довлатовские сочинения, опубликованные в СССР до его отъезда в 1978 году. (Автор относился к ним или как к поденщине, или как к откровенной халтуре; и хотя в момент публикации чувства его были не совсем таковы — профессиональным литератором ему все же быть нравилось, — он, видимо, прав: печать несвободы на них лежит.) Но я думаю, что эпистолярное наследие прозаика — и особенно эпистолярное — не только сохранять, но и выборочно публиковать пора настала. Есть время разбрасывать рукописи и есть время их собирать. Через десять лет после смерти Сергея Довлатова оно наступило бесповоротно.
Хотя вступление мое затянулось и не слишком, слово “бесповоротно” вынуждает поставить точку. Остается присочинить название. Впрочем, и присочинять не надо — заменим несколько строчных букв прописными, и оно само проступит сквозь текст, неявная аллюзия обретет явный смысл:
“КАКИМИ МЫ НЕ БУДЕМ”.

Андрей Арьев

 
 

1
Вот, Тамара, кажется, и все. Валерий приезжал, привез Вашу записку. Мы немедленно поехали к Вам, не застали дома, подождали до девяти, и я поехал обратно. Знаете, Тамара, я утром выстругал для Вас деревянного слона по имени Илья, на память и на счастье, но передать не смог. И еще я договорился со старшиной, что он меня отпустит в среду с 8 часов до 2-х ночи. Теперь в этом нет надобности, т к Ваш поезд уходит через два часа. Но я все-таки приеду завтра домой и крепко напьюсь.
Это письмо последнее. Я знаю, что был назойливым, но не сердитесь. Вы так не похожи на других. Мне очень дорого то немногое, что с Вами связано, и я хотел бы быть таким человеком, которому Вы могли бы доверить свою жизнь. Мне кажется, что я полюбил Вас. Я понимаю, что это глупо, безумно, но я ни разу в жизни не солгал. И я знаю вот что: ничто подобное никогда не проходит, только забывается, и поэтому иногда бывает грустно, черт знает как. Только пусть не получится, что Вас растрогает мое письмо и Вы из жалости напишете что-нибудь утешительное. В конце концов, ведь ничего страшного не произошло, правда?
Вы, Тамара, чудесная девушка, и обидно, если достанетесь какому-нибудь барахлу.
Если я когда-нибудь что-нибудь смогу для Вас сделать, буду очень рад и благодарен, ну хотя бы морду набить какому-нибудь мерзавцу.
И еще вот что, не судите о людях поспешно. Это я не о себе, а просто делюсь жизненным опытом.
Буду Вас помнить. Не сердитесь, что надоедал Вам.
Сергей Довлатов
2/VI 63 г.

 

2
Тамара, я придумал для Вас весьма глубокомысленную назидательную сказку. Мораль ее состоит в том, что главное в человеке — это душа и что если у кавалера драные башмаки, это еще не означает, что он сукин сын.
2/VI

 

3
Тамара, я только что свалился с брусьев и ударился задиком об землю, испытав при этом ни с чем не сравнимые страдания. Причем я давно уже заметил: стоит человеку слегка порезать палец — ему все начинают сочувствовать, кто бинт волокет, кто иод, а когда человек со всего маху трескается об землю задом, это вызывает взрыв скотского смеха. Простите, но я не мог не поделиться с Вами, Тамара, последними наблюдениями над низостью человеческой природы.
С. Д.
В следующем письме напишу, каков был Хемингуэй.
С.
 
4
Два года назад умер Хемингуэй, писатель, которому я верил. Его кодексом была “Честная игра”. Всегда и во всем должна вестись честная игра. Мужчина должен быть прост и силен. Хладнокровных и рассудительных женщин он не любил. Все должно быть, как природа велела. Дети должны быть ребячливы, собаки послушны и т.д. Он любил легкую и теплую одежду, умных и чистых животных, сероглазых слабеньких женщин, и сам был широкоплечий человек с круглым кошачьим подбородком. Я Вам о нем напишу специальное письмо. Он был настоящий писатель. Перечитывайте все, им написанное. Особенно “Фиеста”, “Смерть после полудня”, “Белые слоны”, “Убийцы”, “В наше время”, “Там, где чисто, светло”.
2. Был еще Стивен Крейн. Прочтите “Голубой отель”. Любимый рассказ Хемингуэя.
3. Читайте Стейнбека. “Жемчужина” и “Зима тревоги нашей”.
4. Фолкнер. Есть такой сборник “Семь рассказов”. Вот его и прочтите.
5. Есть еще Сароян. Вильям Сароян, американский армянин. Очень мило, но фактура уже не та. Прочтите “Человеческую комедию”.
6. Джон Дос-Пассос “Манхэттен”. Очень стоящая книга.
Очень хорошо, что Вы есть и что Вы знаете, что есть я. Этого пока вполне достаточно. Тем более, что замуж за меня Вы выйдете только в сентябре.
Живется мне сейчас вполне сносно, я ни черта не делаю, читаю и толстею. Но иногда бывает так скверно на душе, что хочется самому себе набить морду.
До свидания, тоненькая.
1 июля 63 г. Сергей Довлатов

 

5
В прошлом письме, Тамара, я пообещал написать о себе, подробно и правдиво, без самоуничижения и без бахвальства. Дело было так.
Когда я был толстое добродушное дитя, вокруг меня хлопотали многочисленные дяди и тети. Поскольку дитя было задумчивое, дяди и тети провозгласили, что оно мудрое дитя. Кроме того, дитя рисовало, лепило, сочиняло стишки. Дяди и тети решили: “Вундеркинд”. Потом мальчик учился в школе, учился прилично, но без блеска. Последние три года учился в худож школе. Одновременно в “Ленинских искрах” печатали стишки, довольно-таки дрянные. Мальчик привык к тому, что он вундеркинд. Это было приятно. Потом он поступил в университет. Поступил без особого труда, и опять учился прилично и опять без блеску. Но помнил, что вундеркинд. Оказалось, что это чепуха. Я действительно многое могу делать, может быть, просто потому, что за многое брался. Настоящей склонности у меня нет ни к чему. Есть так называемые общие способности. Однажды на одном из университетских шумных сборищ я выскочил с какой-то бредовой мыслью, насчет того, что любое великое чувство без труда разлагается на чувства, ничтожно мелкие. Ну скажем, самоотверженность складывается из тщеславия, бахвальства, физической храбрости (а это самый низкий вид храбрости) и т. д. И вот после этого ко мне подошел умнейший человек Е. И. Наумов и сказал: “Все, что вы говорите, забавно, но хочу вас предупредить: вы всю жизнь рискуете оставаться способным мальчиком. Потому что вы — дилетант”. Но я как-то не обратил внимания на его слова. И еще года полтора жил довольно благополучно. Путался с компанией подпольных поэтов, но они очень быстро осточертели своим нытьем, злобой и внутренней хилостью. Потом долго болтался на Невском проспекте, дрался, даже позволял себе шутить с уголовным кодексом, не зная того, что уголовный кодекс совершенно не понимает шуток. Я думал, что хожу по краю пропасти, а оказалось, что это не пропасть, а помойная яма. Кроме того, было многое, о чем не хочу рассказывать. К тому времени мы уже были знакомы с Грубиным, относились друг к другу с неприязнью и за глаза всячески обливали друг друга грязью. О нем я вам, Тамара, обязательно напишу специальное длинное письмо, потому что это замечательная личность. Мы совсем разные люди и любим разное, но ненавидим, кажется, одно и то же. А это гораздо важнее. Мы оба больше всего ненавидим и презираем шарлатанов. Попробую объяснить, что это такое. Понимаете, 90% людей стараются выдавать себя не за тех, кем они являются. Отсюда появляются рисовка, поза, самодовольство, кривляние и пр. И вообще, Тамара, если Вы видите, что человек смеется над собой, можете быть совершенно уверены, что он не дурак, т к способность подшучивать над собой — это явный и бесспорный признак ума. Шарлатаны этого никогда не делают. Барбой, например, ни за что не улыбнется по собственному адресу. Зато над ним смеются другие.
Ладно, я отвлекся. Дальше было вот что. Парторг ЛГУ объявил мне, что парторганизация не испытывает ко мне политического доверия. Примерно в это же время мне запретили работать в системе “Интурист” (дело в том, что я с третьего курса работал по вечерам переводчиком в “Дружбе”. Это такая молодежная гостиница на ул. Чапыгина). В это же время у меня возникли неприятности, так сказать, личного порядка. Кроме того, у меня вдруг обнаружились громадные долги. Если бы все это сваливалось на меня постепенно, я бы выдержал, но поскольку это произошло одновременно , я запузырился, изругал университетское начальство, утомил знакомых серией неудачных самоубийств и отбыл в республику Коми, взвалив долги на плечи тети Хлои — Грубина.
Тут начинается самое главное. Я сунулся сдуру на месячные курсы надзорсостава, там нас скоренько научили выламывать руки и спасаться от ножа, и потом я попал надзирателем в лагерь строгого режима в Чинья-Ворыке. Там я такого натерпелся страху, что Вы себе представить не можете. У меня не было сантиметра кожи, который бы не дрожал мелкой дрожью. Оказалось, что я, если не трус, то во всяком случае далеко не храбрец. В войсках охраны, так называемой “вохре”, есть жесткая традиция: надзирателям, проявившим слабость духа, придумывают женские имена. Так вот, с сентября по ноябрь меня называли Наташкой. Это было чрезвычайно унизительно. Я готов был лезть в любую ножевую драку, только б меня снова стали величать Сергеем. К новому году мне удалось провернуть несколько героических делишек, и кличку сняли. Но привыкнуть я так и не смог. Вскоре после нового года я отлупил одного сержанта, и у него парализовалась правая часть лица, и меня отправили в наказание на самую глухую подкомандировку, на особый режим. Там собран особо опасный рецидив, так называемый ООР.
Там было еще хуже. Лес кругом, и больше ни хрена. Я был очень мрачный, т к все моральные силы и весь юмор уходили на то, чтоб наполнить оптимизмом письма к маме. С Валерием мы почти не переписывались, и вообще я, кроме мамы, почти никому не писал.
С. Д

 

6
Милая Тамара, я получил Ваше письмо с двадцатью двумя вопросительными знаками и тринадцатью восклицательными. Сперва отвечаю на вопросы.
Медведи грустные бывают. И вообще, звери гораздо печальнее людей. Взять, скажем, верблюда, особенно в период, когда он линяет. Как он величественно грустен!! А обратили внимание, как много скорби в глазах у собаки из породы такс? Что же касается лошадей, они все до единой поразительно печальны.
Пусть я похож на грустного медведя. Одна жестокая женщина говаривала в свое время, что я похож на гориллу, разбитую параличом, которую не прогоняют из зоопарка из жалости.
Вы беспокоитесь, не показалось ли мне странным Ваше поведение. Ничего странного в Ваших поступках я покуда не заметил. То, что Вас не заинтересовала моя персона, это вовсе не странно. Но от этого мне не легче.
Когда я пишу, что Вы чудесная девушка, то уж я знаю, о чем пишу. А со временем научитесь держаться проще, естественней, будете помещать в письмах меньше восклицательных и вопросительных знаков и превратитесь в замечательную женщину.
Крепко жму лапу.
Сергей Довлатов
12/VII
P.S. 19-го числа я ложусь в окружной госпиталь кромсать ногу, но если Вы не будете жестокой свиньей и напишете, мне приятели немедленно притащат Ваше письмо.
До свидания, воробей.
С. Д.

 

7
Тамара, я воспринимаю Вашу просьбу отозваться о “Дачниках” как снятие запрета с переписки и телефонных звонков. Согласитесь, что это не назойливость, а обыкновенная логика.
“Дачников” у меня под рукой нет, и библиотеки у нас нет, но в субботу я непременно раздобуду их, прочту и отзовусь.
Только я, откровенно говоря, ни черта не понимаю в театральном деле. И зритель я плохой. Балет еще кое-как могу смотреть, а в драм театре шибко скучаю.
А играть Вы будете вовсе не мышь, Вам надо ринуться в классическую драматургию.
У нас есть дюжина сносных Гамлетов, но нет ни одной путевой Офелии! А между тем в образе Офелии заключена важнейшая шекспировская идея: Великие души, умирая, отрешаются от личной любви и приобщаются к Любви общечеловеческой, так сказать, вселенской. Если помните, эта дама уходит из жизни с охапкой верб в руках. Примерно та же дребедень происходит с Дездемоной, которая перед смертью поет об иве. В общем, это довольно сложная вещь, я Вам потом подробнее растолкую.
Я не очень верю в существование обособленного актерского дарования. Оно должно складываться из целого комплекса качеств. Скажем: музыкальность, голос, грация, темперамент.
Мне не нравится нарочитая естественность Смоктуновского и Ефремова. То, за что их хвалят, меня как раз и не устраивает. Эта холера идет от западного кинематографа и угрожает русскому театру, точно так же, как влияние гениального Хемингуэя губит русскую прозу и появляются писатели вроде В. Аксенова.
Из буржуев мне очень нравятся Жерар Филипп, Анна Маньяни, Мазина, Бурвиль, меньше Габэн.
Из наших хороши: Толубеев, Н. Гриценко, Андр. Попов, Симонов.
Голос у Вас непременно появится. Вы будете жить в нашей коммунальной квартире и участвовать в кухонных склоках и баталиях. Через месяц появится, как миленький.
Между прочим, я недавно объелся халвой. В моей суровой биографии это очень неуместный штрих, более подходящий к биографии оптимиста и балагура. Я понимаю, что об этом факте, может, не стоит рассказывать девушке, которой хочешь понравиться, но если б Вы знали, какие муки я испытал.
Тетя Хлоя уехал в Выборг по делам. Передавал Вам поклон.
Я теперь совсем одинокий, как бегемотиха в Лен зоопарке. Ее зовут Красавица, и она весьма недурна собой, но, можете себе представить, все время одна. Потому что она единственная бегемотиха в Ленде, а выходить замуж за страуса или козла ни в какую не согласна.
Вам ее жалко?
Меня очень тронуло Ваше сочувствие моей ноге. Я и сам отношусь к ней не без симпатии. Но кромсать раньше или позже придется. Кажется, это дело опять откладывается. А жаль. К Вашему приезду она была бы уже заштопана и блестела бы, как новенькая. Не беспокойтесь, совсем ее не оттяпают. Только обстругают.
Мне очень многое нужно Вам рассказать. Но мы отложим серьезные разговоры до встречи. Я возьму Вас за лапку и поведу в Александровский сад. И мы будем разговаривать 10 часов.
, как можно скорее.
С. Довлатов
18 июля
Р.S. Скучаю, как паровозик на свалке.
Это не совсем удачное полотно повествует о том, как я про Вас все время думаю и какой я при этом грустный.

 

8
1. Милая Тамара, у меня все эти дни было туго со временем и я не прочел “Дачников”, но постараюсь сделать это как можно скорее.
2. В Ленде несколько дней стояла жара, и я проклинал жару, теперь вдруг стало очень холодно, и я проклинаю холод. Сегодня ночью был ураган.
3. Хлою распределили в забытые богом места, отвратительное захолустье, около Лодейного Поля. Он склоняется к мысли пойти на конфликт с советской властью и не являться к месту работы.
4. Завтра в 12 часов я поеду в окружной госпиталь, и мне точно объявят, когда явиться на операцию.
5. Недавно у нас произошла довольно многолюдная драка. Но я в ней не участвовал, а только подбадривал дерущихся энергичными выкриками. И вообще я понял, что лучшая позиция в драке у наблюдающего: с одной стороны, он получает свою долю приятного возбуждения, а с другой — избавлен от болевых ощущений, которые я всегда недолюбливал.
6. Моя мама Вам очень дружелюбно кланяется.
7. Хотел Вам позвонить в воскресенье, но позорно забыл номер телефона.
Крепко жму лапу. Пишите.
Возвращайтесь скорее.
С. Д.
22 июля

 

9
9 августа
Милая Тамара,
Джером Сэлинджер, безусловно, отличный писатель. Рассказ “Посвящается Эсме” намного лучше трех остальных. Но дело в том, что все, написанное Сэлинджером, и даже все им прочитанное, не стоит для меня одной строчки, написанной Вашей худенькой лапочкой.
С. Довлатов

Публикация Тамары Уржумовой

Tags:

Sep 1, 2014 0 Comments

Leave a Reply

Your email address will not be published.

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

 
Highslide for Wordpress Plugin