Летом 1972 года в силу личных обстоятельств я покинул Север и вернулся в родную Одессу. Вскоре меня вызвал начальник службы мореплавания Анатолий Григорьевич Третьяк:
— Принимайте учебное судно «Экватор», немного отдохнёте от длинных рейсов. Заодно познакомитесь с нашими портами — вы давно здесь не бывали. Потом подберём место на «пассажире».
Пароход стоял в Ильичёвске под погрузкой: в порт Бизерта, в Тунисе, предстояло доставить станки и детали. В тот же день прибыла новая смена практикантов.
Стояла середина августа — бархатный черноморский сезон. Тёмные до густоты ночи, береговые огни, как ожерелье. Море — точно ртуть в блюдце, не шелохнётся. От такого умиротворения я на Севере отвык и никак не мог уснуть.
В полдень вышли из порта. Прошли Босфор, Мраморное море, Дарданеллы, Греческий архипелаг, оставили за кормой Крит и южный берег Сицилии. На шестые сутки с рассветом подошли к Бизерте. Город был почти весь одноэтажный: белокаменные дома, голубые крыши, сливающиеся с небом. Лоцман провёл пароход во внутренний бассейн, буксир прижал нас к причалу. На борт поднялись пограничник, санитарный врач и агент по обслуживанию. Через полчаса, после кофе и коньяка, все формальности были закончены. Я попросил агента отвезти меня к советскому консулу — договориться об экскурсии для курсантов.
Машина остановилась у маленького домика с советским флагом. Возле него пожилой человек в берете подстригал кусты.
— Я не консул, я смотритель. Вице-консул будет через час. Меня величать Виталием Павловичем.
В его русском языке слышался явный акцент. Я уже собирался войти, как увидел неподалёку маленькую, словно игрушечную, церковь с голубым куполом. Среди торчащих вокруг минаретов она выглядела совершенно неожиданно.
Виталий Павлович снял берет, перекрестился в сторону церкви и сказал:
— Там покоится прах русских моряков, не предавших Россию и умерших в изгнании.
Любопытство победило жару. На кладбище царили чистота и порядок, хотя многие надгробия потрескались и осыпались. Судя по надписям, здесь покоились чины царского флота — от матроса до адмирала.
У выхода я встретил пожилую женщину в длинной белой юбке. Она катила тележку с садовой утварью.
— Я хранительница кладбища русских моряков Анастасия Александровна Ширинская. Впервые вижу советского капитана. Что вас сюда привело?
У неё был такой красивый русский язык, какого я никогда не слышал. Ширинская рассказала, что кладбище содержится на пожертвования родственников похороненных здесь моряков и русских обществ.
— А вам что-нибудь известно об эскадре Врангеля?
Я честно ответил, что нет.
— А зря. Почему стесняются своей истории и скрывают правду — уму непостижимо. Я дам вам сувенир. Когда-нибудь этот камешек заговорит.
Мы вошли в церковь. В застеклённых шкафах стояли модели кораблей, иконки, крестики, фигурки — всё сделанное талантливыми матросскими руками. Ширинская сняла с полки небольшой плоский камень. По кругу старинной вязью было вырезано: «России слава», внизу — «Жаркий», а в центре — крест с двумя якорями.
— Будете в Севастополе — поклонитесь от меня. Да хранит вас Бог, — сказала она и перекрестила меня.
Я подумал: хорошо бы привести сюда курсантов, захватить цемент и краску и сделать что-нибудь доброе.
Консул, специально приехавший из Туниса, встретил эту идею раздражённо:
— Вы, дружочек, такие мысли выбросьте и забудьте. Здесь Карфаген, мавританские крепости, музеи. А вы — про кладбище, где лежат изменники, укравшие у нас флот.
На следующее утро к причалу подошли пять экскурсионных автобусов. Курсанты посетили развалины Карфагена, старинные крепости и исторический музей — всё, что распорядился показать вице-консул.
В Одессу мы вернулись в конце сентября. Я передал Анатолию Григорьевичу рейсовый отчёт, а потом показал подаренный камень.
— Красивая работа. А что это?
Я рассказал обо всём. Он внимательно выслушал, выключил селекторную связь, запер дверь и тихо сказал:
— Ты, коллега, своё северное вольнодумство брось. У меня восемнадцать партийных выговоров — переживу и девятнадцатый. Но ты попадёшь в неприятную историю, и я тебе ничем не помогу. Камушек отнеси в музей, скажи, что нашёл, и забудь обо всём.
Я отдал камень заведующему Музеем морского флота, но заполнять дарственную анкету отказался, сказав, что нашёл его на пляже. Об этом поступке потом долго сожалел.
В своих записях я лаконично отметил: «Белая Бизерта. Август 1972-го. “Жаркий”». Постепенно, по крупицам, начал собирать сведения о том, как русская Черноморская эскадра оказалась в Тунисе.
В ноябре 1920 года остатки Белой армии и гражданское население эвакуировали из Крыма. Около 150 тысяч человек покинули родину на 126 кораблях. Французское правительство разрешило военным судам разместиться в Бизерте — тогда Тунис был французской колонией. Сюда пришли 32 корабля под Андреевским флагом и тысячи моряков с семьями. Некоторые суда превратились в семейные общежития, на берегу возникла маленькая русская колония.
В 1924 году Франция признала Советский Союз. Эскадра лишилась прежнего статуса, а её моряки превратились в беженцев. Русская колония постепенно рассеялась по Франции, Югославии, Чехословакии и другим странам.
Корабли разбирали на металл и баржи. Некоторые, перекрашенные и подновлённые, с чужими именами на бортах, появились в составе французского флота. Так канула в Лету Черноморская эскадра с тысячами человеческих судеб — и исчезла под пылью советской истории.
В Бизерте я больше никогда не был. Но с удовлетворением узнал, что наши моряки взяли шефство над кладбищем и многое там восстановили.
От правды не спрячешься: всё тайное когда-нибудь становится явным. Аминь.
Публикуем с сокращениями.
Михаил Ландер, капитан дальнего плавания, лауреат премии журнала «ФлориДА».