Ежемесячный Журнал                             Friday 21st September 2018

Jan 1, 2011 0 Comments

Флорида - 10 лет!

Swindlerы

Александр Кузнецов-Тулянин
Лауреат премии журнала «Флорида» – 2008г.

 

Базар. Гудящий, галдящий, орущий, плачущий, ржущий, пьяный, небритый, потный, спешащий, чинный, считающий, жадный, воняющий, пахнущий, скользкий, злой и довольный.

А вот чей-то зад, попирающий ящик. И нищий – отрепье, культя. Пацифист из Баку – на прилавке апрельские помидоры, за пазухой анаша. Старуха, морковка. Бритоголовый – синантроподобный. Лица, обличья, физиономии, рожи… У ворот – Октябрина Иванна, дама в годах, когда-то учительница, затерта серой толпой. Кажется, сохла всю жизнь – кожа обвислая, зажелтелая, мятая. Теплый берет цвета увядшей розы чуть набок. В тощей фигуре – прямолинейность, и под беретом – в золотистой оправе очки и строгий учительский взгляд.

Здесь, у триумфальных ворот, дожидаясь кого-то уже с полчаса, она думала о своем одиночестве – теперь уж пожизненном. Может, будь у нее дети, жизнь пошла бы иначе. Но под пальто и еще под кучей одежек чувствовала только старое, дряблое мясо – свой живот, ничего не родивший. Когда жив был супруг, утаптывала грустные мыслишки, как плохой огородник утаптывает сорняки. Но вот умер муж – бравый майор-военком, вот и пенсия, и мыслишки выперлись на старом огороде – не огород даже, а так – бесплодный пустырь, заросший какою-то дрянью.

Октябрину Иванну совсем затолкали, прижали спиной к пыльной арке, но драповое пальто цвета беж – экономного цвета – впитало пыль, как впитывало ее уже полтора десятка незамеченных лет. Пальто ей когда-то подарил к дню рождения муж. Октябрина Иванна ходила в подарке форсисто и гордо, не замечая народа. Но со временем все, конечно, пожухло, обмякло – и пальто, и хозяйка.

Октябрина Иванна раздражалась на толпу, морща свой крупный пористый нос, как будто случайно приставленный к худосочной потрепанной маске. Наконец протиснулась на свободное место, где ревел магнитофон музторговца, и сморщилась еще сильнее – так тонкий ценитель кухни морщится от столовской баланды. Но не праздно толклась у триумфальных ворот Октябрина Иванна и уйти не могла. А скоро ее и окликнули:

- Эй, Октябрин, ты тута уже?.. – Тяжелая, крупная, старая баба в черно-красном цветочном платке. Лицо – глыба. Раздробляя толпу, надвигалась и вот – выросла.

За плечом у бабы – кепка, седая щетина, два мокреньких красных глазка.

- Октябрина, здорово! – Шамкающий рот старика перемешивал речь с какими-то всхлипами. – А ты чо сегодня в очках?

Октябрина Иванна глаза опустила, посмотрела на толстые ноги бабищи. Из-под плаща две колонны, сужаясь, уходили в тапчонки – в малиновые девичьи копытца. Как на этих копытцах умещалось семь пудов старого мяса?

- И чего ж ты всегда исправно, – подхватила бабища, – всегда опрятно вовремя, не то что Верка с Марийкой. А я утром звоню к тебе в дверь, ан нет уж тебя.

- First come, first served, – блеснув очками, сухо сказала Октябрина Иванна. – Англичане говорят: кто первый пришел, тому первому и подали.

- Да? – Бабища толстогубо почмокала, мусоля свою темноту. Но за плечом ее дед ощерился:

- Вот тебе, Октябрин, слышь ты?.. Сегодня и поддадут. Догонют и еще поддадут.

Необъятная человечица еле двинула локтем назад, в тощий живот старика, сказав суеверно-испуганно:

- Не каркай же, бес ты треклятый. – Еще девкой она своими ручищами вытачивала снаряды для гаубиц на оружейном заводе. И от легкого удара локтя дед задохнулся, разевая черный свой рот и пуская слезинки из глазок. Чтоб не упасть, он уцепился серой рукой в толстое плечо предводительницы, чего та не заметила. – А Верка с Марийкой! – восклицала она. – Скоко я им говорила: вовремя быть. Мы уж с Михалычем и клиента подметили. А их нету все!

- Ну что вы, Антонина, какие их годы! – вступилась Октябрина Иванна. – Какие заботы! – И скромно добавила: – Это мне докучает бессонница. В пять утра – как ударит. Лежу и смотрю в полумрак. И чувство такое, будто кто-то невидимый, полувоздушный бродит вокруг.

- Фу ты, страсти какие! – передернулись массивные плечи. И ни с того ни с сего стала рассматривать Октябрину Иванну беззастенчивым взглядом, словно та – на продажу кобыла. Рассматривала с ног до помпона берета.

Бывшая учительница стушевалась:

- Что это вы, Антонина?

- Ну я гляжу, ты уж поспела, подруга моя, – сказала ей бабища. – Уж месяц при деле? Поспела… И видом прилежна… Не пора ли “забойной” пойтить?

- Мне?! – Октябрину Иванну – в озноб. Попятилась, уперлась в кого-то спиной. Получила толчок в поясницу.

- Выйдет, выйдет у ней, – поддакнул старик.

- А и чего, – вещала предводительница увлеченно и бодро, – пойдешь сегодня “забойной”. Рожа на тебе воспитанная, умная. Очки… У тебя сразу выгорит… Ты не боись, мы же рядом.

- Ой, товарищи дорогие, у меня духу не хватит. Я не… Не получится. Все сорвется. – Октябрина Иванна отступала, положив руку на сердце, которое раздулось и в груди не вмещалось.

- И-и, ишо как получится… А поди и сорвется разок, ну и чо?.. А на чужой горбе выезжать тоже негоже… На вот “забойные”, гладкие.

- Ой, не надо забойных, я лучше так поработаю.

- На, говорю! – Ручища вывернула откуда-то из-под плаща нежно-розовый денежный фантик, купюру в пятьсот рублей, сунула Октябрине Иванне. Та взяла сохлыми пальчиками – покорно и обреченно – и тут же запрятала в старенькой сумке.

И сразу затишье, каждый наедине со своими чувствами. Только старик для приличия сказал, пошамкивая и всхлипывая:

- Ты, Октябрин, не боись… Оно по первости боязно, опосля обкатаешься. – И крякнув, насадил черную кепку поглубже на голову – поседевшую и закостеневшую от множества жизненных тягот.

Октябрина Иванна отвернулась и сжалась в комок одиночества, невольно слушая магнитофон музторговца. И вялые губы ее сами собой скоро стали шептать перевод:

- Я перед тобой на коленях, моя красотка Нэнси… – Но тихий голос ее немного вибрировал, и казалось, что сейчас наружу вырвется слезопад – безудержный, горячий. А вокруг гудело многолюдье базара, и мимо двигались безучастные лица, как будто ороговевшие от своего равнодушия.

Октябрина Иванна знала, ч т о скоро ей предстояло. И внутренне давно уже подобралась и решилась, но теперь решимость ее куда-то уплыла. Плоские плечи поникли и дрожали, вот-вот разрыдается. Нос засвистел, забулькал, заткнулся. Достала платок, громко сморкнулась и платок – клетчато-строгий – назад, за рукав. Тогда рядом всхлипнуло и прошамкало, хотя ненастойчиво, вяло:

- Октябрин, а чо если я пойду, а ты как-нибудь опосля?

Надеждой повеяло, теплотой и участием. Но вдруг сама неожиданно оттолкнула.

- Нет уж! Чтоб меня в дармоедстве винили?! Я на чужом горбу не выезжала. Я с голоду умирала и то не просила.

Плечи расправила, встрепенулась. Подумаешь, минутная слабость… Наконец подошли две сестры, пожилые две женщины, но пока еще гладкие, крепкие. Одна с тонкой шеей, худая, другая – округлая, пухлая.

- Вот, опоздали-то, стервы! – Массивное лицо закаменело сурово.

И одежда сестер различалась существенно. Их воспитали разные должности. Худая – всю жизнь заводская – была в простом деревенском платке и пальтишке. Другая, служившая кладовщицей при институте, на высокой прическе носила берет, похожий на берет Октябрины Иванны. Но лица обеих были добрыми, теплыми. Подойдя, первым делом спросили:

- Вы глядели вчерашнюю серию?..

Суровая каменная глыба преобразилась, размякла.

- Глядели… Мне так ее жалко… А какой же он гад оказался! Так бы собственными руками его придушила.

- Да, за такие поступки, – Октябрина Иванна нахмурилась, – надо только казнить.

Но предводительница скоро опомнилась.

- Вы, давай, не заговаривай зубы. У нас и клиент уж поспел. А вас где-то носит! Что зенки повылупили?..

Но по чуть-чуть, по чуть-чуть улеглось, осело. И вот собрались с духом и медленно двинулись к мясному крытому павильону. Первой шла предводительница, расчищая дорогу. Следом Октябрина Иванна, прямая и плоская, как будто разглаженная. Затем две сестры. И замыкал дед Михалыч, благообразного вида пенсионер в черном пальто – воротник из каракуля. А мимо плыли ряды – зелень, яблоки, бананы… Шум, гвалт, движенье, сопенье. “Фот гранат – сладкий…” “Свеколка, берите свеколку…” “Зэлэн, кынза…” “Та рази ж то дорого?..” И над всем эти – сырое апрельское солнышко.

У входа в мясной павильон Октябрина Иванна чуть поотстала, словно замешкалась на высоких бетонных ступенях. И поотстали сестры с дедом Михалычем. Словно они и не знали друг друга, все были – чужие. Октябрина Иванна осторожно шла, соблюдая дистанцию, за широкой толстой спиной Антонины. Та покачивалась на маленьких малиновых копытцах. Табачный туман, плотный и матовый, был запрессован в пространстве. А вокруг – расчлененные туши, кровавое месиво на длинных прилавках, ад коров и свиней. Тупорылый мясник, сам как свинья, на высоком помосте на пне рубил желтоватое тело свиньи.

Предводительница влево взяла, прошлась по первому ряду, потом – во второй. Приостановилась, словно примеряясь к товару. Октябрина Иванна тоже застыла. Назад уже не смотрела, зная, что остальные идут где-то рядом. Так постепенно они приближались к клиенту, которого давно уже засекла Антонина.

И наконец – за прилавком мужик молодой, волосы на голове не подстрижены, кажется, а обрезаны поспешно ножом. “Он! Клиент!”- догадалась Октябрина Иванна. Приблизилась – вместо ног прибиты поленья, – спросила:

- Мяско почем?

Но клиент не ответил. Лицо его плоское, словно раздавленное ногой великана, со свернутым носом, еще больше кривилось с досады, потому что огромная старая бабища вздумала с ним торговаться по поводу мелочи.

- Вон такой махонький кусочек за двадцать? – громогласно вопрошала старая баба.

- Почем у него мяско, женщина? – постучала ей по плечу тонким пальчиком Октябрина Иванна.

- Отстаньте, гражданочка! – И снова к нему: – А где твоя совесть?! Ты только что собаке ободранной какой кусочище кинул… За пятнадцать давай.

- Двадцать, – упрямо бурчал продавец, нахмурив свою безбровую плоскость. – Дешевле уж некуда.

- А хрен с тобой, – вдруг согласилась царь-бабушка. – Давай за двадцать. – И возмущенно Октябрине Иванне: – Воображайте, гражданочка, триста грамм за двадцать! Обдираловка просто!

- Так почем ваше мяско? – настаивала Октябрина Иванна.

- Вот по пейсят, а это – шейсят, – очнулся торговец. – Есть почеревок за тридцать.

- Вот это шестьдесят?

- Ну да.

- А вот это?

- Шейсят.

- Ого!

- Берите вот это, без косточек…

А сзади уже пристроилась очередь: две болтливые женщины, худая и полненькая, и старичок в черной кепке и в пальто с воротником из каракуля. Обычная плотоядная очередь. А вокруг – суета, суматоха, сутолока…

- Ну хорошо. Мне вот этот кусочек. И во-он тот… Нет, во-он тот. – Октябрина Иванна ткнула указательным пальцем. А другая рука уже поднялась на уровень плеч, и в руке – купюра “забойная” – перед самым раздавленным носом.

У продавца наивные серые глазки светились. Туловищем он походил на колбаску, колбаска согнулась подобострастно. Октябрина Иванна купюру повыше, чтобы видели все, покупатели и продавцы по соседству, чтобы ни у кого не возникло сомнений.

А горка мяса росла, и уже стрелка весов уперлась в предел, гирьку – на противоположную чашу.

- И еще вон тот кусочек. Да нет же, вон тот, без костей. Чтоб для ровного счета два килограмма, ведь родня приезжает.

Наконец-то – пора! С замиранием сердца, пока продавец чуть отвернулся, купюру – вниз незаметно и скользящим движением – за борт пальто в прореху в подкладке (недавно сама подпорола). И только купюра исчезла, опять вступила в роль предводительница, вывалившая на прилавок кучу пакетиков стираных.

- Да оно у тебя воняет! Кабан-то некастрированный был… Воняет! – Глыбастый нос втягивал воздух над кровавым куском, который покоился в огромной ручище.

- Да чего вы, мамаша? Какой вам кабан?

- Нюхните, гражданочка. Воняет?

- Да какой же кабан?! Это свинья!

- Свинья? – недоверчиво.

- Конечно, – с упором на “ч”.

Октябрина Иванна уже свое мясо закинула в сумочку и уставилась на продавца сквозь блестящие стекла очков – выжидательно и настойчиво. А внутри, где-то пока глубоко, – лихорадка.

- Поди тебя разбери: кабан – не кабан.

А продавец уже к Октябрине Иванне:

- С вас сто двадцать четыре пейсят.

- Ну да, я уже посчитала, – спокойно и ровно, чтобы сдержать лихорадку.

- Ну? – На раздавленном лице округлились глаза.

- И что же “ну”? – Недоуменно переспросила Октябрина Иванна. – Сдачу давайте.

- Извиняйте… Сдачу? Какую? – Серые глазки клиента сделались из наивных наглыми. Он уперся руками в прилавок. – Деньги давайте.

- Я же отдала вам, – растерянно молвила Октябрина Иванна и чуть не плача на соседей взглянула. – Мои последние деньги.

В глазах продавца поселилось сомнение.

- Да ты что, хам такой, поросячий огузок! – Встряла необъятная старуха. – Гражданка тебе при моем полном личном свидетельстве пятисотку дала.

- Как вам не стыдно, мы тоже видали, – откликнулась очередь слева.

И еще прошамкало где-то: – Пятисоточка. Новенькая. Из рук в руки.

И пошло-поехало, возмущенно, беспредельно:

- Сколько ж можно, терпим, терпим…

- А я давеча селедку брала. На полкило обмишурили…

- Да что там, шулера кругом…

И сомнения в серых глазах еще больше.

- Хоть убей, чего-то не помню, чтобы вы мне деньги давали.

Но за своими деньгами все же полез – вяло, пожимая плечами.

У Октябрины Иванны дыхание остановилось, и спина занемела. А вдруг Антонина что-то и просмотрела? Вдруг, пока ожидали сестер, он все крупные купюры перепрятал…

Но нет, пронесло! Сальные руки извлекли толстое разноцветье бумажек. Пятисотки тоже там были.

- Да вот мои деньги! Не видите, что ли? – Октябрина Иванна поправила берет, и раздраженную руку – ниже, к переносице, указательным пальцем – очки плотнее на крупный хрящеватый нос. – Мои последние деньги! Вся пенсия здесь…

На раздавленном лице продавца – досада с недоумением. А грубые сальные руки уже отсчитали:

- Пожалуйста… Ваши триста семьдесят пять пейсят.

Очередь сзади уже разбредалась.

- Пойдем, Вер, с таким лучше не связываться.

- Так чего, и правда, кабан? Не-е, лучше ишо где куплю…

И предводительница тоже, покачиваясь, ушла, затерялась в толпе.

Октябрина Иванна неторопливо пересчитала шуршащий навар, неторопливо, чтоб до конца доиграть, спрятала в сумочку и уже повернулась к прилавку спиной и сделала первый шаг, чинно, размеренно, твердо, намереваясь уйти, как сзади раздалось:

- Октябрина Иванна…

В груди что-то екнуло и провалилось. “Попалась!” Помедлила: стоит ли дальше шагать или вернуться? А ноги – чужие, разве умчишься… И медленно повернулась.

Клиент, теперь уже обработанный, смотрел испытующе.

- А вы меня не узнали?

- Н-нет…

- И я вас сначала нет, все сомневался. А когда повернулись, узнал: Октябрина Иванна.

Лихорадка теперь колотила безудержно, по телу мурашки встопорщились. Челюсть свело, и язык занемел, будто в него заморозку вкололи.

- Так не узнали?

- Н-нет.

- Ну как же?.. Выпуск – восемьдесят два… Зуев. Зуев Андрей.

- Ах, вот оно?.. Зуев?

- Конечно.

- Да-да, Зуев… Андрей…

И по холодной лихорадке, поверху – теплотой облегчения. Еще дрожало что-то внутри, еще больно было челюсти, но уже отлегло, отпустило, уже можно было чуть-чуть передвинуть ногами.

- Как же вы, Зуев? – И шаг к прилавку. Шаг, другой. И кисловатую улыбку – на сухие тонкие губы, под массивный бледный трясущийся нос.

- А что как? Я вот как… – На раздавленном лице тоже кисловатая вымученность. – Помаленьку тружусь. А вообще ничего, на житуху хватает. И это ж главное.

- Так ты свиней разводишь? Похвально…

- Да что вы! – Краска – на щеки, смущение, будто свиней разводить – это стыдно. И оправдательным тоном: – Я торгую. Пристроили… А кто разводит, тот здесь не стоит, кто их сюда, навозников, пустит?

- Вот как?..

И теперь оба замялись. Сказать вроде нечего. Октябрина Иванна подалась, попятилась – пора бы уйти. Но тот вдруг со смехом:

- А сколько вы двоек мне ставили, помните?

- Ну не каждому дается, не каждому, – протянула Октябрина Иванна. – Значит, не понадобился английский язык?

- Не понадобился. – Зуев задумался. – Торгую на русском.

- Ну что ж, и то хорошо. – И вновь бочком вдоль прилавка. – Ну, мне пора…

- А вы как же, на пенсии? – Зуев опять улыбался.

Октябрину Иванну как будто в больное кольнули.

- Ой, и не спрашивай, Зуев. На пенсии. И что за пенсия! Особенно в зиму – так тяжело… А было время, я голодала. По-настоящему.

- Ну да?

- Да, да… Часов в школе у меня всегда было мало, супруг хорошо зарабатывал. А как осталась одна… – Помолчала и вдруг преобразилась, повеселела. – Но теперь все позади, я ведь тоже работаю. Спасибо соседке. – Она кивнула куда-то в сторону, в толпу, но тут же стушевалась, замолчала, потупилась.

- И чего, опять в школе?

- Да нет, так работка. – И смущенно добавила: – Как говорят англичане? Necessity knows no law. Это как бы тебе лучше сказать?.. Нужда заставляет…

- Ага, так это нас всех нужда заставляет…

- Ну я пойду, Зуев…

- А что же, идите… До свидания, Октябрина Иванна. – И раздавленное лицо отвернулось, потому что где-то слева назрел покупатель.

Октябрина Иванна бочком – крадущимися звериными шажками, потом торопливо, толкаясь в многолюдье, – на улицу. На высоких ступенях замерла. Никого. Постояла с минуту, недоумевая. И наконец из толпы один за другим, робко, по сторонам зыркая: Антонина, Михалыч и сестры.

- Октябрина, да что же там, пронесло?

- Пронесло, пронесло.

- Да чего ж все-таки. – Массивное лицо дрожало. – Выясняли чего?

- Так… – На лице отрешенность. – Учеником моим оказался.

- Ученик? Вот и слава Богу. – Голова-глыба наклонилась, отдуваясь, чуть набок. – А я уж удумала, ох, Господи… Эй, Верк, Марийк, подь сюды… Обошлося.

Задержка – недолгая, а потом – рысцой через весь базар, в дальний угол, где прилавки пустые. Октябрина Иванна, равнодушная сзади.

На прилавке, без посторонних свидетелей, Михалыч поделил взятое поровну: и мясо, и деньги. Немного поспорили, поворчали, как водится. Октябрина Иванна молчала.

- Завтря, – сказала в конце предводительница, – к десяти на Дмитриульянова, пройдемси по штучным товарам… Здесь не будем пока. Намелькалися.

Попрощались, пошли по домам. Октябрина Иванна плелась рядом с соседкой-подельницей. Что-то размякло в бывшей учительнице, расслабилось и растаяло.

- Из-за кого переживание устраиваешь? Ученик какой… – проникновенно говорила ей предводительница. – Да он вампир, спекулянт. Знаю я их, ой как знаю…

- Вы правы, конечно. Я ведь не помню даже этого Зуева. Но все равно что-то не то.

И так почти до остановки троллейбуса – кисло и муторно. А потом замолчала, сутулая, глядя под ноги. Темь на лице. Думала, думала. И вдруг как будто очнулась. Спина распрямилась. И на лоб – глубокую хмурую складку.

- А ведь, однако, говнюк!.. Ведь мне, бывшей своей учительнице, и не предложил скинуть цену. Мне, умирающей с голоду! Ободрал ведь, как липку… Ах, я бы его…

И по-прежнему – строгая, жесткая.

- Негодяй, scoundrel, huckster!..

Александр Кузнецов-Тулянин
Тула

Tags:

Jan 1, 2011 0 Comments

Comments are closed.

Highslide for Wordpress Plugin