Ежемесячный Журнал                             Thursday 15th November 2018

Oct 1, 2010 0 Comments

Руслит

Дерево смерти

Ашот Аршакян

 

Пожилая женщина в черном платье жестом обрывает сотню голосов. Дисканты, тенора, басы.

Я дискант. Сижу на школьном стуле во втором ряду. На пятиярусных «станках» у стены – старшеклассники – тенора и басы. Нинель Давыдовна – главный дирижер концертного хора Капеллы Мальчиков – смотрит на меня.

- Встать!

На «станках» шепот.

- Один! С начала куплета!

Я пою слишком резко. Слышен чей-то смешок.

- Садись! И не смей просто открывать рот, когда все работают!

Нинель Давыдовна стоит за пианино, ее едва видно из-за маленького роста. Она поднимает руку.

- И-и!

Ладонь чертит в воздухе большую галку, хор вступает.

К четвертому часу репетиции даже самый нерадивый хорист старается спеть хорошо, и в этот момент звук становится настолько чистым, что хочется петь еще.

Репетиционный зал – три совмещенных класса на втором этаже школы с углубленным изучением музыки и хорового пения.

Палашевский переулок. Раньше здесь были церковь и кладбище. Еще сохранилась желтая каменная стена, окружавшая территорию храма. Каждую осень, во время субботника, мы находим в земле кости.

Концертный хор – элита школы. Если тебя приняли в хор, выдали бордовый костюм с вышитой золотой лирой на груди, то можно наплевать на учебу.

Самое страшное наказание для концертников – это крик Нинель Давыдовны: «Вон отсюда, быдло! В хор «Б»!»

В хоре «Б» поет большинство школьников, среди них немногие девочки, им нельзя в концертный хор – у нас Капелла Мальчиков. Гастроли в США, Европе. Фестивали «Геленджик-87», «Ленинград-89». Запись на радио. Ежегодные творческие отчеты в концертном зале «Известия».

Первое сентября. Я в белой рубашке, пугливый, с букетом красных гвоздик сижу за партой. В класс заходит Нинель Давыдовна. Мы ее еще не знаем. Просто маленькая женщина в черном, не намного выше первоклашки. Лицо ласковое. Лидия Александровна – классный руководитель – строит мальчиков в шеренгу. Нинель Давыдовна просит каждого повторить традиционную распевку:

- Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю…

Если дети фальшивят, улыбка исчезает с ее старого лица, в огромных очках, она в привычном жесте тянет палец к уху, как будто хочет его прочистить, опять улыбается, показывая коричневые зубы, говорит: «Спасибо», и подзывает следующего.

Я пою:

- Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю…

Меня берут в концертный хор.

Перегон между станциями Волгоградский проспект и Текстильщики. Поезд метро выезжает из тоннеля на поверхность. Я стою у дверей, прислонившись к поручням. Я получил двойку. И теперь мне надо всматриваться в кроны деревьев за мостом. Если разглядеть за ними вывеску кинотеатра «Молодежный», родители не будут ругать. Способ проверенный. «Молодежный» – один из моих божков. Но если от «Молодежного» мне всегда что-то нужно, то дереву смерти мы с Мазановым служим бескорыстно. Ничего не просим, только мучаем.

Прогуливаем продленку. У главного входа Цыпленков и Коновалов пытают младших. Мы с Мазановым выходим на улицу через небольшую дверь под лестницей. Там стоит пианино с вырванными молоточками, Мазанов проводит по толстым струнам алюминиевой расческой: раздается резкий восходящий звон. Лопаты для снега, метлы. Алдын, школьный сторож, слушает радио в каморке. Ходят слухи, что он алконавт.

Я бью кулаком Мазанова в плечо и в живот. Он отмахивается расческой.

- У нас ведь нет хора сегодня? – спрашивает он.

- Есть. В шесть вечера.

- Пошли к дереву!

Мазанов переваливается через решетчатый забор. Я кидаю ему ранцы, перелезаю сам. Сворачиваем в проулок. Около высокой кирпичной стены – дерево смерти – старый тополь. На уровне взгляда кора разошлась, образовав отверстие с толстыми закругленными краями, похожее на перевернутый глаз. Внутри светлеет голая древесина.

Мазанов достает из ранца кухонный топорик на длинной деревянной рукоятке: с одной стороны зубчатый молоток для отбивных, с другой лезвие. Я вооружаюсь ножом. Мы принимаемся кромсать дерево. Мазанов подрубает корень. Я тыкаю ножом куда попало. Мазанов орет:

- Получай, сука!

Я тоже кричу. Мы останавливаемся, только если мимо проходят люди.

Потом отлавливаем насекомых и разделываем их на выступе кирпичной стены. Останки сбрасываем на паутину за решеткой подвального окна или хороним у дерева смерти.

В Большом театре хор будет петь «Славься» в конце оперы «Иван Сусанин». Берут основной состав.

Репетиция в малом зале. Коридоры обиты деревом. Нас ведут колонной по паре. Рядом со старшими Нинель Давыдовна ставит младших, чтобы не болтали.

Одиннадцать вечера. Дискантов на улице ждут родители с газировкой и бутербродами. В Большом театре – большие двери.

В зале суета. Подметают. Моют. Приносят и уносят реквизит.

Поем хорошо.

Генеральная репетиция. Нас одевают в белые простыни и выдают по толстой свече. Во время оперы их зажгут. Нинель Давыдовна предупреждает, чтобы мы пели, высоко подняв подбородки, а то задуем пламя.

Меня и Мазанова не берут в основной состав.

На перемене Мазанов водит алюминиевой расческой по оконному стеклу. Визг на весь коридор. Мимо проходит Цыпленков.

- Ща по морде!

Мазанов продолжает скрипеть. Цыпленков дает ему с размаху в лицо.

После уроков продленка, затем репетиция.

Каждый день вместо продленки мы бегаем к дереву смерти.

Кора тополя в дырках, они быстро темнеют и затягиваются. Толстый корень, выпирающий из земли, почти перерублен. Но держится. Нижняя его часть слишком глубоко.

Коновалов отнимает у меня бутерброды с сыром и ест их.

Мы с Мазановым сидим в автобусе. Рядом Красная площадь. Из окна видно, как устанавливают колонки и прожектора около памятника Минину и Пожарскому.

Будем петь под фонограмму «Славься».

Хор мальчиков расставляют под памятником и освещают прожекторами.

Через площадь рядом с Историческим музеем поет хор девочек Попова.

Первый раз мы не стараемся.

Мазанов после хора оставляет открытым окно в коридоре на втором этаже. Вечером мы должны проникнуть в школу по пожарной лестнице.

У меня с собой пакет ряженки и батон хлеба.

Потом мы убежим из дома.

В восемь вечера темно. В каморке Алдына горит свет, но сторож спит пьяный. Я лезу первым, толкаю створку окна, и она ручкой бьется о внутреннее стекло.

В коридоре тихо. Мы стоим на гранитном подоконнике, об который только сегодня я сточил и герб, и решку на темно-желтом пятачке 1961-го года, теперь отполированная монета лежит в верхнем кармане школьного пиджака, протертого лямкой от тяжелой сумки с нотами. Я вспоминаю, что надо учить блюз Сасько для творческого отчета в «Известиях».

Мазанов спрыгивает с подоконника, крадется к туалету.

Открываем краны. Струю на пол надо пускать неслышно, в зазор между умывальником и стеной.

На первом этаже за пластиковым стеклом – расписание. Мазанов обливает стенд растворителем, поджигает.

Бежим из дома к трем вокзалам. Бродим среди ларьков с порнографией и выкидными ножами. Доедаем хлеб, ряженку, расходимся по домам.

По дороге я высматриваю вывеску кинотеатра «Молодежный» в кронах деревьев за мостом. Дома вру, что был хор. Родители верят.

С утра, в школе, нас не кормят. Только на продленке в столовой появляются булочки, чай и сырки в шоколаде.

Полы в коридорах мокрые. Классные руководители проводят беседы. Директриса ходит по классам и каждому хулигану заглядывает в глаза. Хулиганы молчат.

К метро не пройти. Демонстрация. Милиция перекрыла заграждениями арку, которой заканчивается Палашевский переулок. Пытаемся протиснуться – не пускают.

- Через дворики!

Я еле успеваю за Мазановым, проход на Пушкинскую площадь рядом с бывшим кафе – перекрыт.

Обходим еще дальше.

Восемь вечера. На улице никого. Бежим по Тверскому бульвару.

За спиной усиливается гул. Сзади толпа. Я вдруг падаю, цепляюсь за что-то ремнем, и он, непонятно как, сползает с брюк. Мазанов замечает натянутый между деревьями трос. Я поднимаюсь, забыв о ремне, бегу за Мазановым.

Улица Горького. Людей с плакатами и флагами с проезжей части теснит милиция.

Мазанов предлагает пилить дерево смерти ножовкой.

На торжественное открытие первого ресторана Макдоналдс в СССР приглашены двадцать два миллиардера и концертный хор Капеллы Мальчиков.

Когда мы споем, можно будет съесть сколько угодно.

Нинель Давыдовна боится, что мы набросимся на еду и опозоримся.

Ванильный коктейль – очень вкусный. Биг-мак – очень вкусный. Картошка – очень вкусная. Филе-о-фиш – очень вкусный. Кока-кола – с настоящим льдом. Гамбургер – очень вкусный. Мороженое – плохое.

Миллиардеры – обычные люди.

Нинель Давыдовна – сука.

Когда мы свалим дерево смерти, умрут: Коновалов, Цыпленков, Нинель Давыдовна, Лидия Александровна и директриса.

Когда упадет дерево смерти, не станет Капеллы Мальчиков.

Мазанов принес ржавую ножовку и треугольный напильник. Отец показал Мазанову как точить ножовку. Надо провести напильником по каждому зубцу, с двух сторон.

Вместо уроков всех школьников и учителей собирают в спортзале.

Директриса говорит, что двоих учеников видели вчера стоящими на коленях перед очередью в Макдоналдс, они просили жвачки у иностранцев.

Я добываю электричество на хоре. Если потереться задом о школьный стул, а потом прикоснуться к заклепке, которая крепит деревянное сиденье к металлическому каркасу – ударит током. Мазанов тоже добывает электричество.

- Встать! – велит Нинель Давыдовна. – Вон отсюда, быдло! В хор «Б»!

В ларьках продают сладкие ликеры разных цветов. Мазанов любит молочные, а я предпочитаю зеленый яблочный ликер в литровых бутылках, его можно пить стаканами в туалете.

Младшие стоят за дверью и шепчутся:

- Там эти… Мазанов: старшие!

Мы пилим дерево смерти по окружности. Выпиливаем куски. В двух-трех местах приблизились к сердцевине. Когда дует ветер, дерево скрипит, но не поддается. Мазанов предлагает залезть повыше и раскачаться.

Я становлюсь ногами в пропил, обнимаю ствол. Мазанов забирается мне на плечи, дотягивается до первого сука, помогает мне. Лезем выше. Раскачиваем.

Дерево смерти ложится кроной на красную кирпичную стену.

Срываясь, я вдруг понимаю, что это задняя стена одного из зданий, в которых размещается музей Революции.

Ни Капеллы Мальчиков, ни Нинель Давыдовны, ни Цыпленкова, ни Коновалова, ни Лидии Александровны, ни директрисы…

Белорусский вокзал. Я опомнился. Мазанов лежит на полу в бытовке. Я сижу за столом: домино, пепельница, стаканы, сок, водка, красное лицо обходчика путей, еще одно. Кто-то толстый, похожий на Цыпленкова, сидит верхом на беспомощном Мазанове и издевательски шлепает ладонями ему по щекам. Мазанов, верно, виноват.

Но все-таки Мазанов – мой школьный друг.

Я встаю. Кто-то в синей спецовке бьет меня в лицо. Я падаю на стол, хватаю бутылку водки, разбиваю. В руке – розочка.

Пахнет спиртом. Обходчики путей пугаются. Мазанов сталкивает толстого.

Бежим на площадь. Поздно. Темно. Метро закрыто.

У входа собираются бомжи, шпана. Лучше уйти.

Угощают.

Мазанов качается, но пьет. Я тоже.

Рядом кто-то хвастает связкой церковных свечей и раздает всем, кто подходит.

Вскоре под колоннами светлеет.

Мазанов негромко начинает петь:

- Сла-а-вься, славься…

Ашот Аршакян
Москва

Tags: ,

Oct 1, 2010 0 Comments

Comments are closed.

Highslide for Wordpress Plugin