Ежемесячный Журнал                             Wednesday 14th November 2018

Jan 1, 2011 0 Comments

Флорида - 10 лет!

Про это и про то

Нина Горланова
Вячеслав Букур
Лауреаты премии журнала «Флорида» – 2007 г.

 

В имперском июле он познакомился с балериной.

Тут, конечно, начинают вокруг виться обертоны Серебряного века… Прочь, прочь! Все было не так. Даже наоборот.

Театр оперы и балета располагается позади Ленина, который и сейчас своей чугунной кепкой продолжает свои темные пассы над городом. Игорь стоял в сквере перед оперным театром, располагая перед собой букет и так, и сяк, чтобы увеличить его боеспособность. И вдруг видит: Анюта уже приближается к служебному входу. Бросился, поскользнулся, сломал ногу. На крик она обернулась…

Златокудрый Амур тут стал показывать свою аэродинамику над ней… потом в палате она ему:

– Игорюнчик!

А он ей:

– Анютик!

Так все завибрировало, что больные, которые только что с наслаждением от выздоровления матерились и курили, поспешно захромали к выходу.

- Пятка затекла невыносимо, – сказал он счастливым голосом. – Вон подушечка в мелкий василечек, мама мне принесла…

Осветив его смарагдовыми глазами (опять! чур тебя, Серебряный век!), Анюта ловко управилась с его бледной, желтой пяткой. Тут ей захотелось стать этим самым кальцием, который откладывался в сложно-сломанной кости и – скорей, скорей! – срастить ее, косточку.

Ему с больничной кровати она казалась такой маленькой! И эти бархатные круги вокруг очей – как у северного оленя! Но на сцене она была сразу в нескольких местах, прямо электрон! И батманом перенеслась к нему в середину сердца.

На костылях он примчался в общежитие театра – через месяц. На входе прыщавый красавец пытал вахтершу, можно ли увидеть ту балерину, другую… Она отбивалась от озабоченного балетомана: на гастролях, на гастролях.

- Что же делать? – вырвалось растерянно у него.

- Е-ите хор, – увесисто прозвучало из ее многоопытных уст.

Игорюнчик вошел в комнату, грохоча – Анютик сидит, красится в позе лотоса. Взвилась, заметалась, чайка моя. Чай заварила, за «Птичье молоко» благодарила, про «Лебединое» говорила:

- Руки устают больше ног. В антракте массажист подбежал: «Какая нога?» – «Руки! Руки!»

- Так вчера же еще магнитная буря была. От Солнца оторвался кусок плазмы. И все магнитное поле Земли вот такое, вот такое стало!

И он – сминая футболку на своей груди – с жаром показал, как сейчас скомкано бедное поле Земли.

Они гуляют в сквере, зима. Сели.

- Давай поженимся.

- Ты мне делаешь предложение?

- Да.

Анюта сорвала сухую былинку, торчащую из-под снега, подала ему:

- Дари.

Он встает на колени, торжественно протягивает травинку-былинку.

Свадьба – через три месяца.

А в путешествие отправились в августе, на пароходе. В Астрахани купили лунный арбуз и в каюте немедленно насладились его желтой дынной сутью. Все равно домой везти нельзя: лунный арбуз мимолетен, как нейтрино.

Когда он защитил докторскую, жена уже преподавала в хоряге. Любили ее ученики за пылкость. Если класс начинался неудачно, она кричала: «О, где мой пистолет «Макаров»! Я должна застрелиться!» Или: «После вашего краба ногами я выбрасываюсь в окно!» Обо всем таком Игорюнчик рассказывал кафедралам за совместным чаем, улыбаясь в дворянские усы.

Впрочем, только для Анютика он оставался Игорюнчик. Для всех – Игорь Николаевич Васильев-Дрозд, доктор наук, профессор, заведующий кафедрой.

А в постимперском августе, вдруг, к нему в аспирантки поступила Маргошик, затянутая в серый шелк, вся такая блоковская – «Соловьиный сад».

Она была и в разводе, и с ребенком, но голос – как шампанское – золотистый, играющий.

Игорюнчик прожил с Анютой почти тридцать лет и только сейчас увидел, как плохо она ведет дом! Замелькали иные рассказы за кафедральным чаем:

- Бросила утюг где попало… собака с ним играла – запуталась в проводе, в общем, ползет собачий Лаокоон, визжит от ужаса, за ней утюг тащится! Зрелище не для слабонервных.

А сережки под Миро – слишком экстравагантные!

К тому же жена очень любит маму, а мама… то есть теща, гладит стиральную машину, как корову, приговаривает «Матушка ты наша, труженица, не подведи!» Ну куда это годится.

Однажды он шел вечером мимо ОБНОНа, и его остановил сотрудник с просьбой: будьте понятым. Нужно подписать бумагу: в кабинете сидит задержанный, а при нем сумма денег такая-то.

- А еще заверьте ксерокс с изображением этих купюр… была контрольная закупка наркотиков…

Жизнь подбросила ему хороший ход, и он все чаще дома рассказывал про то, как опять был понятым. Однажды он зашел тихонько в полночь, думал – спят все, а жена на кухне говорит подруге по телефону:

- Правый глаз, как у боевого кочета стал. Он его приоткрывает завораживающе, ты знаешь, на кого. Ты меня поняла…

Сразу стало легко: больше не надо притворяться.

Читатель, если ты еще с нами, то, конечно, видишь это отчетливо: мы сидим с Анютиком в одном купе. Она едет в столицу к дочери – после развода развеяться, а мы – в Ростов к родным.

Анютик та же: смарагдовые глаза, алебастровое вырезное лицо и бархатные круги вокруг глаз (Серебряный век, опять ты?! Понятно, вылез из своего темного угла… Прочь обратно, знай свое место!).

Четвертое место в купе пустовало, поэтому все проговаривалось вполне откровенно. Аня, с тайной печалью:

- Когда нашей дочери Валечке был годик, двухлетний мальчик дал ей конфету. В песочнице… То есть он сначала дал фантик, но она сразу его отвергла. Тогда он залез в заветный карман на колене и вытащил конфету. Вот такой песочный роман случился, и Игорь сказал: «Да он ее вдвое старше! Как ему не стыдно, старому хрычу!» А теперь она ровно вдвое моложе его…

- Вас оставить одну – это ж кем нужно быть?

- Слушайте, ребята! Я поняла многое… сама тоже не без вины. Эти толпы друзей и учеников в доме! Муж приезжает из командировки – с конференции, хочет тишины, а у нас до двух ночи тридцать человек сидят на полу, водку пьют, слушают Зиновия Гердта, он читает стихи после концерта. Потом началось: галстуки рвали друг на друге, споря о теории искусства как табу…

- Такая широкая теория, что совсем ничего не значит. А вот гостелюбие – тоже чрезвычайно широко, но это любовь, за любовь же много прощается.

Игорь гулял с Маргошиком по парку, опять была зима, у нее раскраснелось от мороза лицо, он взял ее щеки в пригоршни и приговаривал: «Красавица». Она улыбалась в ответ постсоветской улыбкой. Он вспомнил улыбку жены, когда она была юна. Советские улыбки какие-то робкие, а постсоветские – упругие, на грани человечности.

Потом он взял Маргошика за руку, плотную и гладкую, как блюдце:

- Единственная! – И он чувствовал, что она взаправду единственная, а вот с женой была осечка: все преподает, пишет рецензии, слишком любит свою маму, друзей, распыляется, в общем. – Цветы в вазах засохнут, пустят запах мышиных подмышек, она не удосужится их выбросить, какой пример для дочери…

- И у меня будет фамилия Васильева-Дрозд? – Маргошик перевела разговор в дворянское русло.

А со студентами Маргошик совсем иначе себя вела, не так, как бывшая жена его. Если задумается студент на зачете, она говорит:

- Сейчас, как лебедушка, соберусь и красивой походкой уйду.

И один раз даже ушла, покачивая достойными бедрами. Правда, вернулась через пять минут.

Через год Игорь случайно встретился, на подходе к пляжу, со своей прошлой женой и ее новым мужем Петром Веди (именно под таким псевдонимом публиковал свои статьи этот журналист). На черной майке Петра было начертано будто бы дрожащей рукой: «Хорошо вчера посидели».

Игорь Николаевич окинул его взглядом: у Петра телосложение скальпеля да и статьи такие же – режет беспощадно. Ох, и залетит когда-нибудь!

- Игорь? – рассеянно улыбнулась бывшая жена.

Он в ответ:

- Прекрасный день, не правда ли? Представьте себе, я тот, кому вы обязаны своим счастьем.

Последние слова проговорил, глядя в глаза Петру Веди.

- У меня через час прессуха, – ответил тот. – Надо Ане успеть искупаться.

Первая жена Петра утонула несколько лет тому назад, и он пытался много раз и Аню отговорить от воды, но не такова Аня.

- А где же твоя, Игорь, половина? – спросила Аня.

- В Словении, на семинаре по псевдочастицам.

- Понятно. – Аня щелкнула по рисунку на его футболке, где совокуплялись ежики, а под ними был огромный знак вопроса.

Судя по ежикам, он сейчас в поисках очередной единственной, подумала она.

Но ошиблась.

Игорюнчик написал кандидатскую для Маргошика и сразу приступил к работе над докторской – для нее же. Представлял, что когда умрет, она долго будет горевать, в широком черном шелке.

Мечты – это духовное вино жизни. Но не всегда оно пьется долго, можно и поперхнуться.

После защиты докторской Маргошик, но нет, Маргарита Павловна, выбросила его карту мира (по ней шли флажки – они указывали, где он рыбачил).

Игорь понял, что он превращается в отработанный продукт.

И что же – пятнадцать лет блаженства – все это время в дураках ходил? Не может жизнь быть устроена так тупо!

А вдруг может? Неужели эта жена оказалась псевдочастицей?

Маргошик сказала таким же, как прежде, пьянящим голосом, но содержание было чудовищное:

- Я консультировалась с риэлтором. Нам с сыном получается двухкомнатная, а тебе – однокомнатная на Пашне.

Пасынок невольно показывал свою порядочность. Ведь отчим только что на восемнадцатилетие подарил ему маленькую «Дэу». Поэтому он не издал ни звука, а только крутил во время всего разговора массажер для пальцев и в конце концов сломал.

Игорюнчик приехал к кузену с двумя бутылками кагора «Аскони»:

- Я ей написал кандидатскую, докторскую, удочерил ее сына… то есть, усыновил дочь… ну, ты понял… а она хочет вышвырнуть меня, как пыль!

- Николаич, спокойнее, – кузен между бокалами листал свой семейный альбом, показывал юношеские фотографии и иногда произносил: – Вот здесь я какой накачанный, смотри… А здесь, еще раньше, я весь в жилах, как в веревках, на спарринге.

Странно, это успокаивало. Тем более, что пока можно жить на даче, Маргошик соглашалась, а потом у него будет однокомнатная.

Хотя двоюродный брат знал всю его жизнь наизусть, Игорюнчик концентрированно-кагорно опять нанизывал перед ним факты, которые говорили, что для чего-то значительного все время спасала его судьба.

- Мне было десять месяцев, когда я подполз к грибам, принесенным мамой…

- Тетей Машей. Да… Она была известная грибница. Помнишь, как нашла гриб-дождевик, похожий на череп?

- Это незадолго до ее ухода… Я вот о чем… Я еще не ходил, так шустро подполз, поел сырых грибов… Потом год лежал в больнице, врачи сказали – безнадежен. Мама повезла к бабке, и та кагором вылечила меня.

- Ну давай еще полечимся.

Погоняв во рту душистую ауру, Игорюнчик продолжал:

- А когда прыгал с парашютом в кружке, захлестнуло купол. Скорость бешеная, но упал в болото. Очнулся среди желтых кувшинок. Болото было полуметровой глубины, так что не разбился, но и не захлебнулся!

Тут он повысил голос – как бы для Маргошика. То есть не надейтесь, не захлебнусь я в болоте жизни.

- Игорь! Ты пропустил, как мы ходили за ягодами.

- Как сейчас: на той стороне озера медведь ест рыбу.

- Я сказал: какой-то дурной мужик летом в шубе. И стали смеяться над ним, дразнить, прыгали, орали…

- К-кинул я пару коряг в его сторону, – простонал Игорюнчик.

- А мишка поплыл через озеро – к нам. Он ревет, мы ревем, летим в деревню, а он ломится, лес трещит сзади нас!!! Добежали мы – забились на полати, дрожали-дрожали…

Тут Игорюнчик вскинулся:

- И неужели какие-то силы меня спасали, чтобы я остался один на излете жизни?!

- На крайняк вот что – попробуй… к первой жене, которая от Бога, – с хмельной простотой сказал двоюродный. – Тем более, что журналюгу своего она потеряла: он был рисковый, боролся с одной управляющей компанией, и – второй инфаркт.

Кузен пошуршал перед Игорем газетой с портретом в черной рамке – там указывалось, что похороны завтра, из Домжура.

Утром Игорь, расчесывая волосы ситечком, продолжил не отпускающую его тему:

- У Марго Палны знакомая вышла в Голландии за миллионера. Каждый четвертый там миллионер…

- Спокойно, братец, – остановил его кузен. – Ты расчесываешься ситечком.

Игорь отхлебнул скуловоротного чая, навел глаза на резкость и увидел четко: да, это ситечко. Отхлебнул еще пару глотков чая и на один градус посветлел:

- Ну, ей-то голландский миллионер не достался пока. Просто крутится возле нее аккуратно расхристанный юнец. Каждая прядка его волос стоит отдельным дыбом…

- …как бы намекая на что?

- На беспредельные потенции.

Стакан крепкого чая запустил разветвленную программу мечтаний. Этого расхристанного красавца Марго будет толкать в аспиранты, напишет ему докторскую, тут-то он ее и бросит! Э, докторскую она не потянет – ведь его, Игоря Николаевича Васильева-Дрозда, там не будет. Значит, ее бросят еще раньше.

А похороны-то сегодня! Зашел в «По одежке встречаем», купил черную водолазку. Когда переодевался в кабинке, на него из зеркала опять глядел боевой кочет, один глаз которого отливал завораживающим блеском. Конечно, первая жена как балерина замумифицировалась в своей прелести на много лет. Но и мы можем дать бои на всех фронтах!

На панихиде понял: никакой боевой взгляд не поможет никогда, лучше не начинать.

И тут тронула его сзади легкая рука:

- Папа!

- Валечка!

Вот дочка-то его поймет. У нее тоже есть опыт развода. Оставила своего мужа для настоящей любви в Москве. И вдруг сверкнуло: только бы не уехала в какой-нибудь гребаный Нью-Йорк-Париж за еще более настоящим чувством. Не догонишь ее, не увидишь ее лица, в котором сейчас еще сильнее проступили теплые глаза его, Игоревого, папы и твердый подбородок мамы…

Он пробормотал размягченно:

- На сколько дней приехала? Может, на часок навестишь меня? Я теперь свободен, живу на даче в Курье. У меня – представь – мед сочится из стены прямо в комнату.

- У тебя вечно что-то сверхъестестественное.

- Так лето было – сама видишь – сорок в тени. Дом начал осыпаться, и какой-то рой поселился в щели снаружи. А мед я собираю внутри – по стенке возле компьютера течет.

Валечка слушала, как в детстве: замирала, отмирала.

- Срочно пасечника позови, он заберет пчел. А то смотри, изжалят…

Он хотел ответить ей: мол, жизнь вообще такова, где мед, там и жалят. Но вдруг наперерез этой банальности бросилось воспоминание о другом лете, тридцать лет назад, когда Валечка была наполовину ниже, и не с этими протуберанцами волос разноцветными, а с платиновой косой.

Они идут с электрички по просеке высоковольтки, были у зубного, Анютик уже ждет их там, на снятой даче. Дочь предлагает: давай покричим! И они начали:

- Солнце! Привет! Как поживаешь?!

- Елки, вы друзья!!! Ура! Да здравствует лето!

Эхо удаляется среди деревьев.

Нина Горланова
Вячеслав Букур
Пермь

Tags: ,

Jan 1, 2011 0 Comments

Comments are closed.

Highslide for Wordpress Plugin