Я думаю, мы забывали до сих про цветочный магазин исключительно потому, что цветов вокруг нас, жителей Флориды, великое множество. И все-таки, давайте прогуляемся в цветочный. А по дороге задумаемся, зачем нужны цветы в нашей жизни? Цветами украшают жилища, их используют в качестве символов, ими благодарят, а, в конце-концов, даже и едят. Кроме человека из всех живых существ цветы для украшения использует только птица – атласный шалашник, который обитает в Австралии.
(на пожарище найденные)
Оно и в жизни так: сперва чувства, потом разум.
Чувство оно, – как ветер, как летящая тройка, глаза прищурены, в гривах играют свирели Эрота. Но осадит разум, вонзятся в алчущие губы удила, вопьется подпруга глубоко – в самые в чресла. Так что мучат потом телесные муки.
Если дать сочинителям сию тему, объявить конкурс, так и начнут строчить – про сыр и мышеловку, про бедра и капкан…
– Мама, можно задать тебе серьезный вопрос?
– Да, дочка?
– Что такое душа?
– Душа? Ну… я не знаю… об этом лучше говорить со священником…
– Я слышала, что говорят священники. Все так запутано… Мне кажется, они сами толком не знают.
– Ну, кому и знать, как не им. Хотя и впрямь, они все больше говорят не о знании, а о вере…
– Они ведь не видели душу?
Диана Ковач
Он устал. Устал каждый день делать одно и то же. А ведь он мечтал, хотел быть судьей, наказывать за преступления, выносить и исполнять приговоры. Он думал, что создан для этого. Но это было тогда. А сейчас… Как же все надоело!
Чувство несчастья окутало черной дымкой, и он не сразу заметил, как перед ним возник Помощник со списком. Молча отдав его, Помощник тут же исчез. Судья провел худой ладонью по свитку и раздраженно отбросил – каждый день убийц все больше!
В двадцатых числах декабря, в самую глухую полярную ночь, моё зимовье осиял луч с неба: знакомые пилоты “тормознули” у избушки.
Со свистом и грохотом вертолёт завис в полуметре от земли, рывком открылась дверь и механик махнул рукой:
– Давай!
Я передал ему карабин и рюкзак с пушниной, запрыгнул сам и втащил испуганного пса.
В посёлке сразу же побежал на склад сдавать пушнину.
– Показывай!
Сквозь сон я слышал, как Юния ходит по квартире и собирается. Вот она готовит завтрак, бренчит чем-то на кухне, щёлкнул электрочайник, в чашки с пакетиками чая полился кипяток. Ласковый, убаюкивающий звук. Я подтянул одеяло и начал проваливаться в приятную, утреннюю дремоту. Юния вошла в комнату.
– Вставай, ляля, я уже одеваюсь.
Я пробормотал, не открывая глаз, что никуда не хочу и буду спать. Она разложила на журнальном столике целую пригоршню баночек с косметикой и стала краситься.
– Ферапонтушка, родимый, выглянь-ка наружу. Чай, сыр-от давно завезли уж… небось, – кто-то шепотнул ему на ухо.
Так и есть. Маменька.
Кто бы сомневался!
– Да вы сговорились сегодня, что ли! Ферапонт то, Ферапонт сё… Какой, на фиг, сыр, когда по всему периметру ловушки понаставлены!
– А ты через не хочу. А то, что ж нам теперь… без сыру… пропадать, что ли?
Окно открыто, за ним тишина и темнота, слышно даже, как кто-то причмокивает – судя по доносимому запаху, ароматической сигариллой.
Стоящий за окном щелкает кнопками мобильника – они у него с отчетливым писком. Набирает долго, странно много цифр.
Молчит. Ждёт.
Набирает снова, уже укороченный вариант.
Марево зноя, редкие камни и берег морской. Но я не вхожу в воду – мне все равно не доплыть до другого берега. Поздно тонуть в воде – меня затопила грусть… Я могу теперь только ждать. Но я никогда не ждал ТАК. И вот в июне возвращается осень. А на коленях – очень странная книга. Она вся пропитана грустью. И полна уверенной надежды. Как? Не знаю… Не знаю…
Иринa Пaвлoвa
aдминиcтрaтoр южнoй вeтви
Confident Care of Florida
Март выдался в этом году печальным. И не только потому, что началась новая непредсказуемая война. И не только потому, что так же непредсказуемы последствия трагического цунами в Японии. Эти происшествия, при всей их очевидной жестокости, кажутся нам далекими и не касаются каждого из нас напрямую. Март трагичен для меня и, думаю, для многих читателей журнала «Флорида», потому что выявил жуткую тенденцию: мы прощаемся с эпохой.
Просыпаюсь – а родинки нет
на бедре. Все на месте, а эта –
как снежинка, горчичного цвета…
Я теперь – без особых примет.
Лариса Доброзорова
Просыпаюсь я часиков в пять,
И представьте (скажу по секрету):
Честь на месте – а родинки нету,
Кто стащил до сих пор не понять.
Но теперь заведу пистолет –
Трепещите банкиры и банки.
Не поймать меня людям с Лубянки –
Я теперь – без особых примет.
Ночь, Санкт-Петербург, косой снежок летит. Останавливаю тачку, ехать в центр. За рулём довольно сохранной допотопной машины сидит кавказец лет 50 – невысокого роста, с бочкообразной грудной клеткой, со сросшимися бровями, с довлатовским «крупным недорогим перстнем» на безымянном пальце.
Сажусь в машину, говорю куда ехать. В салоне музыка играет – Бока.
Сергей Сальников
Бурлящий след за кормой указывал направление на порт Осака. Солнышко отправилось спать.
Тихий ветерок, тепло, воняет серой и прочими прелестями Японии, урчит на среднем ходу главный двигатель, уверенно режет форштевень грязную, чёрную воду Внутреннего Японского моря.
Мастер положил свой капитанский бинокль:
Есть и в провинции многоэтажные дома, но они высотой никак не сравняются даже с подножием столиц.
Панельный дом Валентины стоял довольно близко к другому такому же дому. Валентина часто сидела у окна. Взгляд охватывал весь фасад противной пятиэтажки, упуская небо и рябиновую рощицу чуть левее двора. Дом закрывал вид на набережную, на высокий берег, на столицу.
История мореплавания хранит немало историй о таинственных обитателях океанских глубин и связанных с ними различных легендах и суевериях моряков. Справедливости ради заметим, что болезнь суеверия присуща не только морякам. Имеется даже словарь предрассудков. Он составлен американским профессором Нэндом и включает более полумиллиона статей и заметок. Но, не будем скрывать, морские суеверия занимают здесь значительное место. Ничего удивительного, все незнакомое, странное и таинственное, что встречалось на морских просторах или в пучине океана, давало богатую пищу для фантазии.
Пруд был маленький и грязный, но Павлушу это не смущало. Летом тянет к воде, а до речки далеко. К тому же по шоссе. А пруд тут, под боком – пятнадцать минут на велосипеде, всего и делов. Павлуша ездил туда по вечерам, когда стайки дачников уже успевали впитать в себя положенную дозу ультрафиолета и покинуть насиженную траву. После них оставались пустые полиэтиленовые пакеты, полиэтиленовые пакеты с мусором и просто мусор. Самоназначенная смотрительница пляжа, хозяйка ближайшего к пруду дома, этот недовыброшенный мусор собирала и
45 лет назад, 10 марта 1966 года, на небольшом финском кладбище поселка Комарово под Ленинградом, среди огромных еще сугробов, появился свежий холмик земли, заваленный цветами. На простом деревянном кресте вырезано:
Анна Андреевна Ахматова
1889 – 1966
Накануне, в Москве, на траурном митинге во дворе больницы Склифосовского поэт Лев Озеров сказал: «Завершилась большая, полная испытаний, горечи и позднего триумфа жизнь Анны Андреевны Ахматовой. Начинается ее бессмертие!»
В нашей семье по оптимизму я – на втором месте. То есть я догадываюсь, что будет плохо, но не люблю об этом думать. Жена на третьем: она точно знает, что будет плохо и думает об этом постоянно. А вот на первом месте с большим отрывом идет наша 11-летняя дочь Ася.
В субботние и воскресные дни народ в садах копошился, как в муравейнике, с той только разницей, что в муравейнике тихо. Напоминая пеструю демонстрацию, направлялись во вторую половину воскресного дня к электричке; были счастливы, когда удавалось в нее втиснуться. Ведра, рюкзаки, сумки, тележки
Уже давно в нашем дворе живут ежи. Когда они поселились, не знаю. Может еще до того, как мы купили дом. Обычно я их нахожу весной. То в сарае, то на сеновале, когда весной заканчиваются запасы сена. И только двух. Вероятно супружескую пару. Я часто задумывался, куда деваются остальные – ведь они должны размножаться. И размножаются.
В избе неприютно, на улице грязно,
подохли в пруду караси,
все бабы сбесились – желают оргазма,
а где его взять на Руси!»
Лев Лосев
Я в Штатах шатался по улицам разным
И думал порой на бегу –
Александр Росин
редактор
Новость первая – материальная.
Вслед за адвокатом Торчинским, который изъявил желание стать Генеральным спонсором конкурса «ФлоридаКон-2011», руку дружбы и чек подал «Флориде» один из самых любимых и популярных людей в «русском» Майами доктор М. Кацман и его жена Соня.
Виталий Сероклинов
писатель, ответственный
секретарь конкурса
«Следующая остановка…»
Когда мы только начинали конкурс, многие, считающие себя маститыми, авторы высказывались об этой затее пренебрежительно – мол, что вам это даст, какие дивиденды, а уж премиальный фонд конкурса – кот наплакал. Ну, а авторам вообще никакой пользы – порадуются, дескать, чуток, да
Из дневников поэта
Продолжение. Начало в #10/2010г.
Вчера мы разговаривали в системе айсекью со Светланой Валентиновной Марковской. История сообщений у меня не ведется – поэтому по памяти воспроизвожу.
Про то был разговор, что вот можно ли например священнику быть поклонником изящных искусств и водить дружбу, к примеру, с поэтами или художниками?
Мы решили, что это грех. И так делать нельзя.
Эдуард Дворкин
Трофимов – приятный молодой человек. Он гладко выбрит, со вкусом и опрятно одет. Он курит трубку и носит очки. Оказывается, у Трофимова есть собака. Когда она задирает коротковатую мохнатую лапу, Трофимов выпускает из трубки клуб дыма и виновато улыбается.
Я начал заигрывать с самоубийством в шестом классе. Мой одноклассник принес на урок труда чешский журнал «Фото» с изображением лежащей голой женщины, что по тем временам приравнивалось к жесточайшей порнографии. Журнал ходил по классу, трудовик Гришка вырвал его из моих рук, спрятал и вызвал в школу моего отца.
Кажется, Эразм Роттердамский сказал эту крылатую фразу, которую сейчас вспомнила Эля. Она всегда, думая о доме, вспоминала, в том числе, и свою домашнюю библиотеку. Как точно сказано: «Моя Родина, там, где моя библиотека». Библиотека занимала почти половину жилого пространства ее и без того тесной квартирки.
«Жизнь длится в течение поцелуя
все прочее –мемуары
(Александр Макаров – Кротков)
Я ждал ее на дорожке у метро.
Липы кариатидно склонились надо мной. Они отцветали, и весь асфальт был иссыпан засохшими цветочками. А какой аромат стоял здесь прохладным утром еще неделю назад! Но теперь нахлынула жара, и повсюду царил только один запах – взвешенной-взбешенной пыли, плавящегося асфальта и автомобильного перегара.
В бодегу на Жуковского, 7, папа не ходил никогда.
– Пошли, ну-у, пошли выпьем по стакану! – уговаривал я его.
Ни в какую!
Зато снисходил к моим просьбам дядя Гриша – папин брат. У дяди Гриши были четыре дочери. Так что, меня, единственного племянника, он очень любил. И я его тоже…
Игорь ковырнул слабо прокопченное брюхо салаки. Раздавив рыбешку пополам, выпил оставшуюся водку, закусил. Качаясь из стороны в сторону, к столику подошла официантка. Официантки вагонов – ресторанов всегда качаются из стороны в сторону. У них варикозное расширение вен и проблемы с вестибулярным аппаратом.
Если зайти в Google Maps и вбить в строке поиска «Брагуны», то перед вами предстанет снимок нашего села со спутника. Почти у самого его основания – справа, приглядевшись, около П-образного строения сельсовета, вы увидите телефонную вышку. Точнее даже не вышку саму, а крону ее, и тень на земле – длинный шпиль, почти у самого кладбища.
